– Деньги! – сказала Линн.

Роули Клоуд кивнул. Это был коренастый молодой человек, загорелый, с задумчивыми голубыми глазами и очень светлыми волосами. Он отличался крайней медлительностью, которая казалась не врожденной, а нарочитой.

– Да, – сказал он. – Сейчас, кажется, все сводится к деньгам.

– А я думала, что у фермеров во время войны дела шли превосходно.

– Да, конечно, но этого не хватит надолго. Через год мы сползем на прежний уровень. Рабочих не найти, платить надо больше, все недовольны, никто не знает, чего, собственно, хочет. Только если ведешь хозяйство на широкую ногу – тогда, конечно, ничто не страшно. Старый Гордон это понимал. Именно так он хотел поставить дело, когда собирался в нем участвовать.

– А теперь?.. – спросила Линн.

Роули усмехнулся:

– А теперь миссис Гордон едет в Лондон и выбрасывает пару тысяч фунтов на норковую шубку.

– Но это... это грешно!

– О нет. – Он помолчал и сказал: – Мне бы хотелось купить норковую шубку тебе, Линн...

– Что представляет собой Розалин, Роули? – Линн хотелось знать мнение сверстника.

– Ты увидишь ее сегодня. На вечеринке у дяди Лайонела и тети Кэти.

– Да, знаю. Но мне интересно твое мнение. Мама говорит, что она полоумная.

Роули задумался.

– Ну, я бы тоже не сказал, что интеллект – ее сильное место. Но думаю, что она только кажется полоумной – из-за того, что слишком следит за собой.

– В чем же?

– О, во всем. Главным образом, следит за своим выговором – у нее, знаешь, сильный ирландский акцент. И еще – при выборе вилки. И при возникающих в разговоре литературных ассоциациях.

– Так она в самом деле совсем... необразованна?

Роули усмехнулся:

– Да она не леди, если ты это имеешь в виду. У нее прелестные глаза и прекрасный цвет лица – я полагаю на это и попался старый Гордон. Да к тому же у нее трогательно наивный вид. Не думаю, что это притворство, хотя, конечно, трудно сказать. Она всегда какая-то потерянная и предоставляет Дэвиду собой руководить.

– Дэвиду?

– Это ее братец. Уж он-то далеко не наивен... Могу поклясться. – И добавил: – Он не слишком жалует нас.

– А с чего бы ему нас любить? – резко спросила Линн и добавила, поймав удивленный взгляд Роули: – Я имею в виду, что и ты не любишь его.

– Разумеется, не люблю. Да и тебе он не понравится. Он не нашего круга.

– Ты не знаешь, Роули, кто мне нравится и кто не нравится. Я немало повидала за последние три года. Думаю, что мой кругозор расширился.

– Ты больше видела, чем я, это правда.

Он сказал это спокойно, но Линн внимательно взглянула на него. Что-то скрывалось за этим ровным тоном.

Он ответил ей твердым взглядом, лицо его не выражало никакого волнения. Линн вспомнила, что всегда было нелегко узнать, о чем думает Роули.

Все в этом мире стало шиворот-навыворот, думала Линн. Раньше мужчина шел на войну, а женщина оставалась дома. А теперь получилось наоборот.

Из двух молодых людей, Роули и Джонни, один должен был остаться на ферме. Они бросили жребий – и Джонни Вавасур пошел в армию. Он погиб почти сразу, в Норвегии. За всю войну Роули не уезжал от дому дальше, чем за две мили.

А она, Линн, побывала в Египте, в Северной Африке, на Сицилии. Не раз ей пришлось бывать под огнем.

И вот теперь они встретились – Линн, вернувшаяся с войны, и Роули, оставшийся дома.

Она вдруг подумала: быть может, это ему неприятно. Нервно кашлянув, она сказала:

– Иногда кажется, что все идет как-то кувырком. Верно?

– Не знаю... – Роули бессмысленным взглядом смотрел на расстилавшееся впереди поле. – Зависит от обстоятельств.

– Роули... – Она заколебалась. – Тебя не огорчало... Я хочу сказать... Джонни...

Его холодный взгляд заставил ее остановиться.

– Оставь Джонни в покое! Война окончена – мне посчастливилось.

– Ты хочешь сказать: посчастливилось, что... – она в сомнении остановилась, – что тебе не пришлось... идти?

– Ужасное везение, не правда ли?

Она не знала, как понять эти слова. В его голосе звучало сдерживаемое волнение. Он прибавил с улыбкой:

– Но, конечно, девушкам из армии будет трудно снова привыкнуть к дому.

Она с заметным раздражением сказала:

– Не говори глупостей, Роули. Не надо.

(Но с чего бы ей раздражаться? Не с чего, если только его слова не задели ее за живое.)

– Ну ладно, – сказал Роули. – Я думаю, нам лучше поговорить о нашей свадьбе. Если только ты не передумала.

– Конечно, не передумала. С чего ты взял?

Он ответил неопределенно:

– Почем знать...

– Ты хочешь сказать... ты думаешь, что я... что я изменилась?

– Не особенно.

– Может, ты сам передумал? Скажи мне.

– О нет, я-то не передумал. Тут, на ферме, какие уж перемены... Никаких...

– Ну, тогда все в порядке, – сказала Линн, чувствуя какую-то неудовлетворенность. – Когда ты хочешь назначить свадьбу?

– Где-нибудь в июне.

– Согласна...

Они молчали. Все было решено. Но помимо воли Линн чувствовала страшную подавленность. Роули был Роули – такой же, как всегда. Любящий, спокойный, ненавидящий громкие слова.

Они любят друг друга. Они всегда любили друг друга и не говорили о своей любви – зачем говорить о ней сейчас?

Они поженятся в июне. Будут жить на ферме «Высокие ивы» (ей всегда нравилось это название), и она никогда больше не уедет. Не уедет – то есть в том смысле, какой приобрели для нее теперь эти слова. Волнение той минуты, когда подымают трап, беготня команды... Трепет, когда самолет отрывается от земли и парит в воздухе. Очертания незнакомого берега... Запах горячей пыли, нефти и чеснока, бормотание и трескотня чужой речи... Незнакомые цветы, гордо высящиеся в пыльных садах... Упаковка вещей – где-то будем распаковывать их в следующий раз?

Все это кончилось. Война кончилась. Линн Марчмонт приехала домой. Она дома. «С моря вернулся, пришел моряк...»!

«Но я уже не та Линн, которая уезжала», – думала она.

Она подняла глаза и увидела, что Роули наблюдает за ней...