Над крутым берегом, заросшим низкими ивами, кружились сотни птиц. Буран удивленно остановился, следя за тем, как отчаянно бились черные вороны с чайками. Чайки почти никогда не собираются в стаи, а тут вон их сколько! И ворон не меньше. Ударяя друг друга крыльями, они азартно галдели, суматошно кружились. Не насытившись борьбой в воздухе, спускались на на землю, чтобы продолжить схватку. Весь берег был усеян черными и белыми перьями.
«Видно, чего-то не поделили!» — подумал он.
Буран всегда купался рано утром, до работы. Он облюбовал уютный уголок на изгибе реки, возле небольшого острова. Тут и течение слабое и место глубокое. А самое главное — никто, кроме него, не бывает здесь. Он пришел сюда и на другой день после сабантуя.
В эту пору, от рассвета до восхода солнца, первыми пробуждались птицы. Буран уже подружился с ними. Как только он появлялся на берегу, быстрокрылые ласточки с веселым щебетаньем взлетали вверх, чтобы приглядеться к нему. Исполосовав небо, они снова возвращались в свои глубокие гнезда-норки и маленькими глазками следили за тем, как он барахтался в воде, то кувыркаясь, то ныряя, то вдруг уплывая за остров.
В это утро он все еще был под впечатлением своей победы на сабантуе. Теперь слава о ней пойдет по всей округе. Он понимал, что победа над лесорубом была случайной. Вряд ли ему удастся одержать верх в следующей схватке. Если бы этот лесоруб не разозлил его, напомнив о Хамите, вряд ли нашлось бы в Буране столько упорства и воли к победе. А Хамит, видимо, болтает там, в леспромхозе, о том, как он отбил у Бурана любимую девушку…
Невольно сжались пальцы в кулак.
Подойдя к самому спуску, Буран растерянно остановился: кто-то уже плескался в воде. Он огорчился. Разве мало других мест на реке?
Оглянулся. На берегу лежало женское платье. Оставалось одно — уходить поскорее. Вот не повезло!
Кому это вздумалось так рано купаться? Притаившись за ивами, он раздвинул ветки. Движения женщины ему показались удивительно знакомыми. Сделав большой круг, она повернулась лицом к берегу.
— Камиля! — вырвалось у него.
Буран с горечью подумал: «Теперь она чужая… дальше чужих!» — и хотел незаметно уйти.
Ноги не подчинились ему. И сердце, глупое, удержало. «Так долго ты не видал ее! — говорило оно. — Целых три года! Побудь еще немного, уйти всегда успеешь».
Камиля уплыла к острову, на глубокое место. Легла на спину, подняв фонтан брызг.
Буран пытался пристыдить себя: «Ты подсматриваешь за чужой женой! Это не похоже на тебя, Буран. Ты жалок и смешон!» Но в душе не было обиды.
Камиля плавала легко, по-мужски, уверенно выбрасывая вперед руки; следом за ней расходились мелкие волны. Давно ли Буран учил ее плавать! То было время, когда мальчишки и девчонки купались вместе, пока стыдливость не разогнала их.
Он искал ее на сабантуе, а встретил здесь. Как быть? Еще не поздно уйти… Но гордость встала на колени — он не ушел…
Он видел, как Камиля выходит из воды… Длинные косы упали с головы на грудь. Он подумал, что никогда не видел, как она расчесывает их. Камиля шла к берегу не торопясь. Все такая же красивая. Хамит не смог отнять у нее красоту, усмирить ее гордость.
Выйдя на берег, она встряхнула полотенце. Вспомнил — Камиля всегда боялась жучков и гусениц. Этот ее жест будто снова сблизил их. Чувство, толкнувшее Бурана на борьбу с лесорубом, заставило его выйти из засады.
Шорох напугал Камилю. Она запуталась в платье, попятилась и беспомощно засуетилась. Не то стон, не то радостный возглас застрял в ее горле.
Черт возьми, кто может остановить его! Никто!
— Не надо! — взмолилась Камиля.
Буран, силясь улыбнуться, тихо сказал:
— Не бойся, это я, Буран…
Как будто она не видела, что это он!
— Вот как встретились, Камиля!..
Она молчала. Буран схватил ее холодные, немые от растерянности руки. Камиля опустила голову.
— Взгляни на меня!
Он знал — глаза ее расскажут все… Они никогда не обманывали его.
— Ты так напугал меня. До сих пор дрожу…
Не дав договорить, Буран осторожно притянул ее к себе. В самом деле, она дрожала мелкой дрожью. Но в глазах не было испуга.
Камиля не сопротивлялась, чуть слышно попросила:
— Только не здесь.
Потом наступила тишина! Ему чудился звон колокольчиков в цветке ландыша. Отчетливо слышался тихий свист крыльев летающих над головой ласточек. Он мог бы утверждать, что уши его улавливают шорох муравья, запутавшегося в складках одежды. Еще запомнилось: в ауле жалобно промычал теленок.
Она одевалась не таясь. Его позабавила ее попытка скрыть от него прохудившиеся пятки чулок.
— Камиля! Не торопись!
Ей показалось, что он не понял того, что произошло…
— Не надо, не надо…
Она заторопилась, как в былое время. Теперь перед ним стояла собранная, гордая женщина, маня своей недоступностью, строгостью. Неужели он опять потеряет ее?
— Завтра снова здесь, между рассветом и восходом! Придешь?
— Не знаю…
В ней боролись противоречивые чувства. Надо поскорее уходить. Уже проснулся аул. Их могут увидеть вместе.
Она ушла через поле, ступая по полевым цветам. Так ни разу и не оглянулась…
Этот день был самым длинным в жизни Бурана. Парень не знал, как скоротать время. С ожесточением бил он молотом, но и этот тяжкий и радостный прежде труд не приносил успокоения.
— Не понимаю, парень, что с тобой приключилось? — который раз допытывался Галлям. — Не пчела ли тебя ужалила? За все хватаешься и ничего толком не делаешь. Тебе самому теперь помощник нужен. Смотри, забыл положить в горн уголь, пособи мне… В тебе, парень, черт сидит! Вот что! Послушай моего совета, пойди к вдове Хадиче, она знает средство от пчелиных укусов и от кое-чего другого…
Кузнец хохотал до тех пор, пока смех его не перешел в кашель.
Совсем некстати пришел Ясави. Он придирчиво осмотрел отремонтированные жнейки и остался доволен.
— Вижу, ты освоился тут. Только недолго тебе тут оставаться, — сказал он Бурану.
— Как это так? — вскипел Галлям. — Я не останусь без помощника. Вон сколько заказов навалили! Надо сначала спросить меня, согласен ли я.
— Из Уфы прислали бумажку, что нам выделяют грузовую машину, и я сразу подумал про тебя, Буран. Ты ведь хотел стать шофером.
Буран промолчал. Это задело председателя.
— Так, значит, я ошибся? Тебе не хочется садиться за руль?
— Ошибки тут нет…
— Что с ним? — Ясави обернулся к Галляму.
— Да вот я советовал ему сходить к вдове Хадиче…
Ясави усмехнулся и вышел из кузницы. За ним последовал Галлям, рассказывая что-то о своей жене.
Под вечер в кузницу заглянул отец.
— Некогда нам с тобой и словом перекинуться, — начал он, поудобнее усаживаясь возле сына.
— Разговаривать лучше дома, — перебил его Буран. — Успеем наговориться вечером…
Отец, обидевшись, ушел.
«Чего я на него накинулся? — пожалел Буран, но не окликнул отца. — В самом деле, я прихожу домой, когда он уходит, он возвращается — меня нет».
…Камиля не пришла и на следующее и на третье утро.
Буран стал искать встречи с ней. Он подкараулил ее вечером возле колодца. Для отвода глаз попросил напиться; спугнув крикливых гусей, нагнулся над ведром. Она подумала: «Можно протянуть руку и потрепать его за уши».
— Напился? Уходи, Буран, — сказала сурово.
— Буду пить до тех пор, пока не дашь слово, что придешь.
— Я брошу ведро, — пригрозила Камиля.
— Нет, ты этого не сделаешь.
— Уходи, Буран. Вон в конце улицы идет Галлям.
— Он не дойдет сюда, повернет к лавке.
— За нами наблюдает старуха Мунавара.
— Она слепа и ничего не видит.
— А если увидит Хадича? Она насплетничает всем.
— Я окачу ее из ведра.
— Зачем нам встречаться? — уже умоляла Камиля.
— Об этом скажу тебе, когда придешь.
Как только Буран подошел к колодцу, Камиля поняла, что он не уйдет, не взяв с нее слова. Но ведь она твердо решила — аллах свидетель тому — не встречаться больше с ним.
— Ты совсем не думаешь обо мне!
— Я думаю о тебе все время.
— Пусть будет по-твоему, приду.
Он все еще не уходил.
— Иди же, иди!
Теперь он сам напоминал одну из тех суетливых птиц, которые бились над яром в то утро, когда он встретил Камилю. Перестав ходить по берегу взад-вперед, он присел на пенек. Да разве усидишь!
Деревня укладывалась спать. Неугомонная Хадича громко созывала домой своих безнадзорных малышей. С нижней улицы донеслась трель гармони и осеклась. Нет, это не Хайдарова тальянка. Мимо проскакал небольшой табун лошадей: мальчишки отправились в ночное. Интересно, куда они поехали, на заливные луга или к озеру?
На околице, возле коровника, свирепо замычал бык. Не Галлямов ли это бык носился по аулу, круша все на своем пути?
Потускнела гладь реки, ярче выступили на ней блики звезд. Успокоилась рыба, не слышно ни одного всплеска. Несмело заквакали лягушки.
Короткая летняя ночь принесла прохладу, звонкую тишину и покой. Что задержало Камилю?
Она появилась неожиданно.
— Ждала, пока заснет аул. Выскользнула из его объятий.
— Отпусти, Буран… Неужели ради этого хотел встретиться?
Он не сумел скрыть обиду.
— Разлюбила?
И снова, как и тогда, он явственно услышал шорох птичьих крыльев, шуршанье ночного ветра, несшего с лугов дурманящие запахи полевых цветов.
Горячими губами прикоснулся к чутким ее плечам и спросил:
— Почему не отвечала на письма? Почему не дождалась меня?
Она робко дотронулась до его волос — хотела растормошить их, как бывало раньше, до его отъезда на военную службу, да раздумала, опустила протянутую руку.
— Устала ждать. Видишь, я ничего не таю от тебя. Не знала, вернешься ли ты…
Он был благодарен — она ни разу не произнесла имени Хамита. В глазах ее — два крошечных неба со звездами, в каждом глазу — по луне.
Всматриваясь в ее лицо, он заслонил небо, и вдруг в глазах исчезли луна и звезды. Вот так же она была с другим в лунную ночь… Буран невольно отодвинулся и отвернулся.
Камиля почувствовала перемену. И на что она надеялась? Разве исповедь смягчает мужское сердце? Гордость не позволила унизиться, самой потянуться к его губам. Она потеряла его, потеряла навсегда. Не бывать тому, о чем мечталось бессонными ночами!
Молчание длилось долго…
— Мне пора, — проговорила Камиля, надеясь, что Буран задержит ее.
Глядя на ее торопливые сборы, он спросил:
— Завтра встретимся?
Она не уловила в его голосе ни тревоги, ни любви. Ничего не ответив, Камиля пошла, как и в первый раз, через поле, по весенним цветам. Он глядел вслед, не желая спорить с судьбой, чуть слышно повторяя:
— Она не моя… Она не моя…
Новая песня его была так не похожа на ту, которую он пел совсем недавно, в день своего возвращения.