Эркюль Пуаро вышел из такси на Хикори-роуд у дома №26.

Открывший ему дверь Джеронимо встретил его как старого друга. Поскольку в холле стоял констебль, Джеронимо провел Пуаро в столовую и закрыл дверь.

– Ужасно, ужасно! – шептал он, помогая Пуаро снять пальто. – Полиция здесь все время! Все задают вопросы, ходят туда, ходят сюда, смотрят шкафы, ящики, ходят даже кухня Марии. Мария очень сердитая. Она говорила, она хочет бить полицейский скалка, но я говорил, лучше не надо. Я говорил, полицейский не любит, когда его бьют скалка, и они будут нам делать еще хуже, если Мария его бьет.

– Вы очень разумный человек, – одобрил Пуаро. – А миссис Хаббард сейчас свободна?

– Я вас веду к ней.

– Погодите, – остановил его Пуаро, – Помните, однажды в доме исчезли лампочки?

– О да, конечно. Но прошло много время. Один... два... три месяца.

– А где именно исчезли лампочки?

– В холл и, кажется, гостиная. Кто-то решил пошутить. Взял все лампочки.

– А вы не помните, когда точно это произошло?

Джеронимо приложил руку ко лбу и погрузился в задумчивость.

– Не помню, – сказал он. – Но, кажется, это было, когда приходил полицейский, в феврале...

– Полицейский? А зачем он приходил?

– Он хотел говорить с миссис Николетис о студент. Очень плохой студент, пришел из Африки. Не работал. Ходил на биржа труда, получал пособие, потом находил женщина, и она ходила с мужчины для него. Очень, очень плохо. Полиция это не любит. Это было, кажется, в Манчестер или Шеффилд. Поэтому он убежал, но полиция приходила и говорила с миссис Хаббард, а она сказала, он тут долго не жил, потому что она его не любила и прогоняла.

– Ясно. Они, значит, пытались его выследить?

– Scusi?[44]

– Они его искали?

– Да-да, правильно. Они находили его и садили в тюрьму, потому что он делал женщина проститутка, а делать женщина проститутка нельзя. Здесь хороший дом. Здесь такое не занимаются.

– И полиция пришла как раз в тот день, когда пропали лампочки?

– Да. Потому что я включал, и свет не горел. И я пошел в столовая, и там тоже нет лампочка, и я смотрел в ящике, здесь, где запас, и видел, что они пропадались. Поэтому я спускался в кухня и спрашивал Марию, если она знает, где запас, но она была сердитая, потому что она не любит полиция, и она говорила, что лампочки не ее работа, и поэтому я приносил свечи.

Идя за Джеронимо по лестнице, Пуаро размышлял над его рассказом.

Миссис Хаббард выглядела усталой и встревоженной, но, увидев Пуаро, оживилась. И тут же протянула ему листок бумаги.

– Я постаралась все вспомнить как можно точнее, что когда пропало, но полностью ручаться не могу. Очень уж много времени прошло.

– Чрезвычайно вам благодарен, мадам. А как себя чувствует миссис Николетис?

– Я дала ей успокоительное и надеюсь, что она заснула. Она устроила жуткий скандал, когда инспектор заикнулся об обыске. Отказалась открыть буфет, и его пришлось взломать. Представляете, там была гора пустых бутылок!

– О-о! – вежливо посочувствовал Пуаро.

– Теперь мне многое стало понятно, – сказала миссис Хаббард. – И как это я раньше не догадалась, ведь я на стольких пьяниц насмотрелась в Сингапуре! Но думаю, вас это мало интересует.

– Меня все интересует, – возразил Пуаро.

Он сел и взял в руки листок, который протянула ему миссис Хаббард.

– Ага! – сразу воскликнул он, – Значит, сначала исчез рюкзак.

– Да. Это была пустяковая пропажа, но я совершенно точно помню, что она произошла до кражи украшений и всего прочего. В доме царила тогда страшная суматоха, у нас были неприятности из-за одного африканского студента. Он уехал за день или за два до того, и помнится, я решила, что он испортил рюкзак, желая отомстить. Он причинил нам довольно много хлопот...

– Да, Джеронимо мне рассказывал. К вам, кажется, наведалась полиция?

– Верно. К ним пришел запрос из Шеффилда или Бирмингема, точно не помню. История вообще-то скандальная. Африканец добывал деньги нечестным путем... Потом его привлекли к суду. Он прожил у нас всего три или четыре дня. Мне его поведение не понравилось, и я сказала, мол, комната забронирована, так что пусть уезжает. Я совсем не удивилась, когда потом к нам пришла полиция. Конечно, я понятия не имела, куда он делся, но в конце концов его нашли.

– Уже после того, как вы обнаружили рюкзак?

– Вроде бы да... сейчас трудно вспомнить. Дело было так: Лен Бейтсон собрался путешествовать автостопом, но никак не мог отыскать рюкзак, и поэтому переполошил весь дом. Потом наконец Джеронимо нашел рюкзак: кто-то разрезал его на куски и сунул за котел в котельной. Это было так странно! Странно и бессмысленно, мосье Пуаро.

– Да, – согласился Пуаро, – странно и бессмысленно. – И немного поразмыслив, спросил: – Скажите, а лампочки, электрические лампочки исчезли в тот же самый день, когда к вам нагрянула полиция? Так, по крайней мере, сказал мне Джеронимо.

– Точно не помню, но, кажется, да, потому что, когда я спустилась вниз с инспектором полиции и мы пошли в гостиную, там горели свечи. Мы хотели узнать у Акибомбо, не говорил ли ему тот африканец, где он собирается поселиться.

– А кто еще был в гостиной?

– Да, по-моему, почти все. Дело было вечером, часов в шесть. Я спросила у Джеронимо, почему не горит свет, а он ответил, что кто-то вывернул лампочки. Я поинтересовалась, почему он не вкрутил новые, а он сказал, что все запасные исчезли. Ох и разозлилась же я тогда! Я ведь решила, что это чья-то глупая шутка. Да-да, я восприняла это именно так, и потом: как это нет запасных лампочек – мы обычно ведь сразу много покупаем.

– Лампочки и рюкзак, – задумчиво повторил Пуаро.

– Но мне все же и сейчас кажется, – сказала миссис Хаббард, – что Селия не имела отношения ни к рюкзаку, ни к лампочкам. Помните, она упорно твердила, что не прикасалась к рюкзаку?

– Да, конечно. А потом, в скором времени, начались кражи, да?

– Господи, мосье Пуаро, вы не представляете, как трудно это сейчас вспомнить... Так, дайте сообразить... дело было в марте... нет, в феврале, в конце февраля. Да, кажется, Женевьев сказала, что у нее пропал браслет числа двадцатого – двадцать пятого, через неделю после истории с лампочками.

– И потом кражи стали совершаться регулярно?

– Да.

– А рюкзак принадлежал Лену Бейтсону?

– Да.

– И он очень рассердился?

– Не судите его слишком строго, – с легкой улыбкой сказала миссис Хаббард. – У Лена Бейтсона такой характер. Он очень добрый, великодушный, терпимый, но при этом импульсивный и вспыльчивый мальчик.

– А какой у него был рюкзак?

– Самый обыкновенный.

– Вы не могли бы показать мне похожий, мадам?

– Конечно. Кажется, у Колина есть такой же. И у Найджела. Да и у самого Лена тоже, ведь он купил себе новый. Студенты обычно покупают рюкзаки в лавке на нашей улице, в самом конце. Там продается все необходимое для туристов, всякое снаряжение, шорты, спальные мешки... И все очень дешево, гораздо дешевле, чем в больших универмагах.

– Пойдемте посмотрим на рюкзак.

Миссис Хаббард любезно провела его в комнату Колина МакНабба. Колина не было, но миссис Хаббард сама открыла шкаф, нагнулась и вытащила рюкзак.

– Вот, пожалуйста, мосье Пуаро. Пропавший был точь-в-точь такой же.

– А разрезать его нелегко, – пробормотал Пуаро, разглядывая рюкзак. – Тут маникюрными ножницами не обойдешься.

– Что вы, конечно, женщина здесь вряд ли справится. Тут нужна сила, и недюжинная.

– Вы правы.

– Ну, а потом, когда нашли шарф Валери, тоже изрезанный на куски, я подумала, что... что у кого-то не все в порядке с психикой.

– Да нет, – возразил Пуаро, – по-моему, вы ошибаетесь, мадам. Сумасшествием тут и не пахнет. Я думаю, что некто действовал вполне осмысленно и целенаправленно. У него был, так сказать, свой метод.

– Я полностью полагаюсь на ваше мнение, мосье Пуаро, – вздохнула миссис Хаббард. – Могу лишь сказать, что мне как-то от всего этого не по себе. Насколько я могу судить, большинство наших студентов – хорошие ребята, и очень грустно думать, что...

Пуаро приблизился к стеклянной двери, открыл ее и вышел на старомодный балкончик.

Внизу зеленел маленький уютный сад, располагавшийся позади дома.

– Здесь, вероятно, гораздо спокойнее, чем в тех комнатах, что выходят окнами на улицу.

– Ну это как сказать, – возразила миссис Хаббард. – Хикори очень тихая улочка. А в саду по ночам собираются все окрестные коты. Сами знаете, как они истошно кричат. И контейнеры для отходов тоже с этой стороны, их крышки с таким грохотом всегда захлопывают...

Пуаро посмотрел на четыре огромные контейнера для золы, стоящие рядом, потом окинул взглядом остальные, для прочего мусора.

– А где у вас котельная?

– Видите ту дверцу, сразу за сараем для угля?

– Да-да, вижу. – Пуаро продолжал внимательно разглядывать сад и ближайшие строения. – А чьи еще окна выходят на эту сторону?

– Найджела Чэпмена и Лена Бейтсона. Это соседняя комната.

– А рядом с ними кто живет?

– Ну это уже другой корпус, там комнаты девушек. Первая отсюда – Селии, потом – Элизабет Джонстон, потом – Патрисии Лейн. А окна Валери выходят на улицу.

Пуаро кивнул и вернулся с балкона в комнату.

– Я вижу, этот молодой человек очень аккуратен, – одобрительно заметил он, осматриваясь.

– О да. У Колина всегда идеальный порядок. Не то что у некоторых наших мальчиков. Видели бы вы, что творится у Лена Бейтсона, – сказала миссис Хаббард, и тут же великодушно добавила: – Но вообще-то он очень славный парень, мосье Пуаро.

– Так вы говорите, что эти рюкзаки куплены в магазинчике на вашей улице?

– Да.

– А как он называется?

– Ой, пожалуй, сразу и не вспомню... Кажется, «Мабберли» или «Келсо». Конечно, эти фамилии совсем разные. Сама не понимаю, почему они отложились в моей памяти как нечто очень похожее... Наверное, потому, что когда-то я была знакома с некими Келсо и Мабберли и члены этих семейств на удивление мало чем друг от друга отличались.

– Вот-вот, – оживившись, подхватил Пуаро, – меня всегда очень интересует именно это. Необъяснимые на первый взгляд ассоциации.

Пуаро еще раз вышел на балкончик, посмотрел на садик, а потом, попрощавшись с миссис Хаббард, ушел.

С Хикори-роуд он свернул в ближайший переулок и прошел немного вперед. Он легко узнал магазинчик, о котором говорила миссис Хаббард. В витринах были выставлены корзинки, рюкзаки, термосы, шорты, ковбойки, тропические шлемы, палатки, купальники, велосипедные фары, фонари, – короче говоря, все необходимое для молодежи, увлекающейся спортом и туризмом. На вывеске стояло имя Хикса. А вовсе не Мабберли и не Келсо, – отметил про себя Пуаро. Хорошенько рассмотрев витрины, Пуаро вошел в магазинчик и сказал, что ему нужен рюкзак для племянника.

– Он заниматься туризм, вы понимаете, – сказал Пуаро, стараясь как можно больше коверкать слова. – Он ходит ногами с другими студентами, и всё, что ему надо, он носит на спине, а когда видит машины или грузовики, которые ездят мимо, он... как это... голосует.

Хозяин, услужливый рыжеватый человечек, быстро сообразил, о чем речь.

– А, понятно, автостоп! – сказал он. – Сейчас вся молодежь ездит автостопом. Автобусы и железные дороги терпят большие убытки. А многие из ребят объездили автостопом всю Европу. Значит, вам нужен рюкзак? Какой? Обычный?

– Я так понимаю. Да. А у вас много рюкзаков?

– Как вам сказать... У нас есть пара суперлегких, для девушек. Но наибольшим спросом пользуются эти. Они хорошие, вместительные, прочные и, простите за нескромность, очень дешевые.

Он положил на прилавок брезентовый рюкзак, точно такой же, какой Пуаро видел в комнате Колина. Пуаро повертел его в руках, задал пару вполне никчемных вопросов и в конце концов выложил на прилавок деньги.

– У нас их хорошо берут, – сказал хозяин, упаковывая покупку.

– Здесь живет много студентов, да?

– Совершенно верно. У нас прямо студенческий городок.

– Кажется, и на Хикори-роуд есть общежитие?

– О да, кое-кто из молодых людей уже приобрел мои рюкзаки. И девушки, кстати, тоже. Ребята обычно приходят ко мне перед поездкой. У меня гораздо дешевле, чем в больших магазинах, я так им и говорю. Ну вот, сэр, уверен, что ваш племянник останется доволен.

Пуаро поблагодарил его, взял сверток и ушел.

Но не прошел и двух шагов, как кто-то хлопнул его по плечу. Это оказался инспектор Шарп.

– Вы-то как раз мне и нужны, – сказал Шарп.

– Ну как, закончили обыск?

– Закончить-то закончили, но ничего особенного не нашли. Знаете, тут есть вполне приличное кафе, где можно перехватить сэндвич и выпить кофе. Если вы не очень заняты, то составьте мне компанию. Мне нужно с вами поговорить.

В кафе почти никого не было. Только двое мужчин несли свои тарелки и чашки к маленькому столику в углу.

Шарп рассказал о своих беседах со студентами.

– Улики есть только против этого юнца Найджела. Но зато какие: три различных яда! Однако он вроде бы ничего не имел против Селии Остин, и потом, будь он действительно виновен, вряд ли бы стал так откровенничать.

– Но кто-то другой мог...

– Да. Надо же додуматься: держать яд в комоде! Идиот!

Потом Шарп рассказал о разговоре с Элизабет Джонстон.

– Если она не лжет и Селия действительно ей что-то говорила, то это очень важно.

– Очень, – кивнул Пуаро.

Инспектор повторил слова Селии:

– «Завтра я буду знать гораздо больше».

– Но до завтра бедняжка не дожила... А что вы нашли при обыске?

– Да были кое-какие неожиданности.

– Какие же?

– Элизабет Джонстон – член компартии. Мы нашли ее партбилет.

– Вот как? Любопытно, – задумчиво произнес Пуаро.

– Неожиданно, правда? – сказал инспектор. – Я сам никогда бы не поверил, если бы не побеседовал с ней вчера. Элизабет – личность незаурядная.

– Да, такие люди неоценимы, – сказал Эркюль Пуаро. – Очень толковая девушка.

– Ее членство в партии меня заинтриговало, – сказал инспектор Шарп, – потому что раньше она никак не выражала своих политических пристрастий. Она не афишировала своих взглядов в общежитии. Думаю, к делу Селии Остин это не относится, но все равно – стоит иметь в виду.

– А что вы еще обнаружили?

Инспектор пожал плечами.

– У Патрисии Лейн в ящике комода лежал платок, весь перепачканный зелеными чернилами.

– Зелеными? Стало быть, это Патрисия Лейн залила конспекты Элизабет Джонстон, а потом вытерла руки платком? Но наверняка...

– Наверняка она не думала, что подозрение падет на ее драгоценного Найджела, – подхватил инспектор.

– Невероятно! Впрочем, платок могли ей подбросить.

– Вполне.

– А что еще?

– Что еще? – Инспектор Шарп на мгновение задумался. – Отец Лена Бейтсона лежит в психиатрической больнице в Лонгвит-Вейл. Конечно, убийство Селии вроде бы тут ни при чем... И все же...

– И все же отец Лена психически нездоров. Возможно, это и ни при чем, как вы изволили выразиться, но взять сей факт на заметку явно стоит. Интересно, какое конкретно у него заболевание?

– Бейтсон – милый юноша, – сказал Шарп, – но, определенно, чересчур вспыльчив.

Пуаро кивнул. И вдруг ему припомнились слова Селии Остин: «Рюкзак я не трогала. Но тот, кто его разрезал, сделал это со зла». Откуда она могла знать? Может, она видела, как Лен Бейтсон кромсал рюкзак?.. Он вновь взглянул на инспектора, который продолжал, усмехаясь:

– А у мистера Ахмеда Али ящики были забиты порнографическими журналами и открытками, так что понятно, почему он взбеленился, узнав об обыске.

– Многие студенты выражали недовольство?

– Кое-кто был против. С француженкой случилась истерика, а индиец Чандра Лал угрожал международным скандалом. Среди его вещей мы обнаружили несколько политических брошюр антиправительственного содержания. А у одного африканца – весьма зловещие сувениры и фетиши. При обыске вскрываются совершенно неожиданные свойства человеческой души. Вы, наверное, слышали о буфете миссис Николетис?

– Мне уже рассказали.

– В жизни не видел столько бутылок из-под бренди! – ухмыльнулся инспектор Шарп. – Она чуть с ума не сошла от ярости. – Он рассмеялся, но вдруг посерьезнел. – Однако того, что нам нужно, мы не нашли. Никаких фальшивых документов.

– Ну, вряд ли фальшивый паспорт будет храниться на виду. Скажите, а вам не доводилось наведываться на Хикори-роуд по каким-нибудь паспортным делам? Примерно в последние полгода?

– Нет, но по другим доводилось.

Он подробно перечислил свои визиты на Хикори-роуд.

Пуаро слушал его, наморщив лоб.

– Однако к нашему делу это не имеет отношения, – закончил инспектор.

Пуаро покачал головой.

– События выстраиваются в единую цепочку только тогда, когда их рассматриваешь с самого начала.

– А что, по-вашему, было вначале?

– Рюкзак, друг мой, – негромко произнес Пуаро. – Все началось с рюкзака.