До сих пор наш читатель мало знаком с поэтическим творчеством Вальтера Скотта. Между тем у себя на родине он завоевал громадную популярность и славу именно своими поэтическими сочинениями еще до того, как начал писать исторические романы в прозе, которые он долго издавал анонимно.

В русских переводах неоднократно издавалась только его баллада «Замок Смальгольм» («Иванов вечер»), прекрасно переведенная В. А. Жуковским; в его же переводе «Суд в подземелье» (отрывок из поэмы «Мармион» — наполовину перевод, наполовину вольное изложение)[428] и незаконченная Скоттом баллада «Серый брат» (или «Серый монах»), которую Жуковский дописал за автора.

Только в 1965 году в издательстве «Художественная литература» вышел 19-й том Собрания сочинений Вальтера Скотта, включивший ряд его поэтических произведений, многие из которых были впервые переведены поэтами-переводчиками ленинградской школы переводчиков 60-х годов (Г. Бен, В. Бетаки, Т. Гнедич, И. Ивановский, И. Комарова, Ю. Левин, Э. Линецкая, С. Петров, Вс. Рождественский, Б. Томашевский, Г. Шмаков и др.). Из девяти больших поэм Скотта в этот 19-й том были включены только две («Песнь последнего менестреля» и «Дева озера»), не считая некоторых вставных баллад и песен из других поэм. Все это, понятно, далеко неполное представление о Скотте-поэте.

Вальтер Скотт родился в 1771 году в столице Шотландии Эдинбурге в семье стряпчего. Будущий поэт с колыбели слышал старинные песни и баллады, которые любила его мать, рассказывала ему их, пробуждая в нем пылкое воображение, воспитывая у него вкус к наивным, но таящим глубокие чувства произведениям фольклора.

Скотту было около года, когда он заболел детским параличом и его отправили к родственникам в Сэнди-Ноу, неподалеку от старинного замка Смальгольм, на ферму, в места, связанные с историей рода Скоттов из Хардена. Живописные пейзажи «пограничья» остались навсегда близкими ему, как и множество песен и преданий, которые слышал он от бабушки и тетки. Здесь впервые он узнал истории о собственных предках, занимавшихся в этих местах примерно тем же, чем на юге занимался Робин Гуд со своими веселыми лесными стрелками.

Несколько лет он прожил на ферме, окреп, и здоровье его улучшилось, хотя хромота осталась на всю жизнь.

В 1779 году Скотт поступил в школу в Эдинбурге, однако несколько раз ему приходилось прерывать занятия из-за новых болезней. Отец хотел сделать из него своего преемника и настаивал, чтобы сын прошел учение в его адвокатской конторе. Но Скотт не испытывал особенной любви к юриспруденции. Время от времени он с кем-нибудь из товарищей отправлялся в поход по ближайшим горам и деревням; целью этих скитаний было не только укрепление здоровья, но и желание записать старинные баллады, которые местные фермеры и пастухи унаследовали от отцов и дедов. Все это вынуждало отца с горечью повторять, что в его доме растет странствующий коробейник.

А юноша все больше и больше увлекался собиранием фольклора и осмотром старинных развалин. Позднее Скотт говорил, что так уж устроено его воображение: стоит ему увидеть живописные руины какого-нибудь замка, как он мысленно восстанавливает это строение и населяет его рыцарями, которые облачаются в доспехи и, оседлав коней, торопятся на ратные подвиги.

Все это формировало творческую личность Скотта. Впрочем, юриспруденцию он все-таки изучил и почти до конца жизни служил в своем графстве Селкирк.

Кроме богатого шотландского фольклора, Скотт с юности увлекался немецкой романтической поэзией и ради этого усердно занимался немецким языком.

Как художник Скотт формировался в эпоху предромантизма, главной чертой которой был отказ от прямолинейных идеалов Просвещения XVIII века, взывающих к разуму и возводящих в культ рационалистический подход к жизни. Это была эпоха, когда социально-критические тенденции литературы Просвещения стали все более дополняться стремлением к постижению природы и других поэтических сторон бытия, прежде всего чувствительности, как лучшего проявления души. Отсюда расцвет сентиментализма в прозе и стихах, отсюда интерес к старинной народной поэзии, к народной песне, особенно балладе, к творчеству великих поэтов прошлого — к Спенсеру, Шекспиру, Мильтону.

С антирационалистическими тенденциями английской литературы последних десятилетий XVIII века связан расцвет так называемого готического романа — с похождениями героев (то злодеев, то ангелов) на фоне дикой природы и таинственно трагических событий далекой старины.

Французская революция 1789 года и последовавшая затем реакция обнаружили несостоятельность прежних идеалов. В поисках идеалов новых, в попытке создать новую литературу, опирающуюся на иное мировоззрение, и возник европейский романтизм, взывающий уже не к голой рассудочности, а к чувствам, видящий именно в воспитании их путь к достижению внутренней гармонии.

В поисках новой эстетики романтики обращались к изображению человеческих чувств и страстей — именно они волновали в первую очередь тех, кто собирал, восстанавливал по найденным фрагментам и издавал старинные баллады, не умиравшие в течение нескольких столетий. Именно поиски новых идеалов и стремление найти в обществе, раздираемом бурными противоречиями, путь к внутренней гармонии заставляли литераторов обращаться к историческому материалу.

Разумеется, молодой Вальтер Скотт, отправляясь в очередную экспедицию в тот или иной уголок Шотландии, нимало не задумывался над этим. Им двигала только безотчетная увлеченность старинными грубоватыми, но полными подлинного очарования рассказами о старине, о гордых и бесстрашных разбойниках, стремившихся к справедливости в меру своего разумения; о доблестных рыцарях, добивавшихся той же справедливости в поединках и сражениях; о таинственных замках и монастырях, которые были в те времена не гибнущими развалинами, а неприступными твердынями, и гордо возвышались над окружающей местностью.

Первым выступлением Скотта в печати была публикация в 1796 году переведенных им двух известных баллад немецкого поэта-романтика Бюргера — «Ленора» и «Дикий охотник». В 1799 году выходит его перевод драмы Гёте «Гец фон Берлихинген» — это произведение привлекло молодого Скотта средневековой темой, изображением простых нравов, верности и доблести великодушного рыцаря. В переводах с немецкого Скотт как бы проходит курс литературного ученичества, пытаясь постичь суть уже сложившегося к тому времени немецкого романтизма.

В 1802 году, когда Скотту уже пошел четвертый десяток, он выпустил книгу «Песни шотландской границы», где собрал записанные им за много лет тексты народных баллад и дополнил их подражаниями этим балладам в стихах современных авторов. Издание имело огромный успех, так как в те годы мало кто среди грамотных людей не зачитывался сборниками баллад, изданными ранее епископом Дроморским Томасом Перси (1765), Алланом Рамзи (1779) и Джозефом Ритсоном (1795).

Сборник Скотта стал новой вехой в овладении фольклорным богатством, и не только потому, что предлагал пласт материала, почти не тронутый другими фольклористами, но и потому, что давал несколько иное осмысление баллад и иную обработку текстов. Фольклористика как наука в те годы переживала период становления, и Скотт очень многое сделал для ее разработки.[429]

В 1803 году «Песни шотландской границы» вышли вторым изданием, с добавлением третьего тома, в котором Скотт опубликовал баллады, написанные им самим в стиле народных.

Вскоре после выхода «Песен шотландской границы» Скотт начинает подумывать о создании большой поэмы, связанной с фольклорным материалом. Так возникла «Песнь последнего менестреля», вышедшая в 1805 году. Автор пользуется новыми для литературы приемами: композиция у него фрагментарная, строфика меняется, действию придаются неожиданные повороты. Все эти новшества были навеяны балладами. Главный предмет повествования — изображение чудесных событий; автор привлекает элементы магии, колдовства, суеверий, что тоже связано со старинными балладами.

Здесь появляется описание конкретного, живого для поэта места действия, служившего реалистическим фоном для сверхъестественных событий, упоминаются имена конкретных людей и исторических персонажей, хотя нет еще глубокого проникновения в суть эпохи, нет ответственных раздумий о судьбе страны.

Скотт понимал, что поэма носит экспериментальный характер, что это лишь одна из ступенек в развитии его как художника. Казалось, его даже смутил неожиданный успех его произведения и слава, которую снискала эта еще незрелая поэма. Как бы оправдываясь, Скотт позднее говорил в одном из писем, что теперь он написал бы эту поэму совсем иначе, что если идешь по красивой местности, то забираясь на холм полюбоваться пейзажем, то спускаясь в ущелье, чтоб насладиться тенью, — путь неизбежно оказывается извилистым и беспорядочным, и многое мешает автору продвигаться к цели. На «Песнь последнего менестреля» доброжелательно откликнулась тогдашняя пресса: «Литература давно уже не знала подобной мощи и поэтического гения», — писали в «Эдинбургском обозрении».[430]

Успех приободрил начинающего писателя, заставил поверить, что литература — его будущее. Вальтер Скотт начинает подумывать о второй поэме. Центром этого нового произведения должны были стать события 9 сентября 1513 года, когда в битве при Флоддене решались судьбы английского и шотландского народов. В предисловии к поэме Скотт пояснял, что ставил себе задачу рассказать о времени, когда происходили те далекие события, и познакомить читателей с нравами той эпохи. Таким образом, «Мармион», вышедший в 1808 году, стал первым серьезным обращением Скотта к историческому сюжету.

Здесь уже есть динамика действия, в котором раскрываются характеры персонажей и решаются их судьбы. Англия и Шотландия в описываемую эпоху существовали как два самостоятельных королевства, и отношения их, весьма враждебные, привели к битве (при Флоддене), ослабившей Шотландию. В дальнейшем оба государства объединились. Первым шагом к этому стало «объединение корон», когда шотландского монарха Иакова VI, сына многострадальной Марии Стюарт, провозгласили и английским королем — Иаковом I (1603), а в 1707 году, по решению английского и шотландского парламентов, была подписана уния об окончательном объединении двух королевств.

С одной стороны, объединение способствовало дальнейшему экономическому и культурному развитию государства, но с другой — между двумя народами было много противоречий, и не так-то легко оказалось с ними справиться. Гордые вольнолюбивые шотландцы, особенно горцы, упорно отстаивали свою свободу. Эти противоречия и показал впоследствии Скотт в своих шотландских романах.

А пока что, после выхода «Мармиона», критика писала о Скотте: «Он отказался от эпической поэмы вообще и стал писать длинные поэтические повествования не по какому-либо классическому образцу, а следуя собственной неправильной композиции, скорее напоминающей рыцарские романы».[431]

Важно, что в «Мармионе» уже присутствует взгляд на историю как на фактор, определяющий и частную жизнь каждого человека. Автор мастерски описывает фон действия поэмы — суровую и дикую природу, знакомые с детства нагромождения обнаженных скал. Он пристально вглядывается в истинные приметы времени и начинает всерьез задумываться над тем, какими причинами эти события прошлого были движимы, каким образом привели они к настоящему, как повлияли на них сами участники событий. И в таком отношении к истории заложено то ценное и неповторимое, что потом проявилось во всей исторической прозе Скотта.

В «Мармионе», как и в более ранних произведениях, Скотт уделяет немалое место фольклорным мотивам магии и колдовства, но интерпретирует эти мотивы совершенно иначе. Так, поединок Мармиона с призраком оказывается вполне реальным сражением с живым рыцарем де Вильтоном, а прочие чудеса и сверхъестественные события поданы то в форме рассказов у огня в харчевне, то в виде состязания монахинь в описании чудес, то как застольные беседы на пиру в замке. На всех этих историях лежит четкий след фольклорного их происхождения. В «Мармионе» у Скотта впервые появляется ироническое отношение к «страшным» темам и сюжетам. Если явление апостола Иоанна, дающего советы Иакову IV, интерпретируется почти серьезно, то рассказ о поединке с «призраком» де Вильтона обыгрывается автором не без комизма.

Композиция «Мармиона» во многом сходна с построением фольклорных сюжетов.[432] Так, в Песни первой Скотт не описывает происходящее последовательно, не дает ни четкой экспозиции, ни объяснения, кто такой лорд Мармион или что связывает его с капитаном гарнизона в замке Норем, что происходило с героем до того, как он прибыл в этот замок. Такая отрывочность композиции характерна для баллады.

Поэма начинается с описания въезда Мармиона в Норем и с пышной встречи, которой его здесь удостоили. А кто он и зачем сюда прибыл — вкратце говорится дальше. Впервые встречая в Песни второй имя Констанс Беверли, читатель понятия не имеет, кто она такая и за что ее судят. Сама картина суда у Скотта получилась яркой и красочной. Недаром она привлекла внимание В. А. Жуковского.[433] Из текста Скотта понятно только, что в прошлом у Констанс — бегство из монастыря, потом служба пажом при знатном рыцаре. У читателя возникает лишь смутная ассоциация с эпизодом в Песни первой. Хэрон спрашивает у Мармиона, куда тот девал своего красавца-пажа, который состоял при нем раньше:

Перед судом в подземелье монастыря Констанс вспоминает:

Дальше все подтверждается: да, «лживым другом» был Мармион, да, он оставил обманутую Констанс ради богатства Клары де Клер. Это — распространенный балладный мотив. История беглянки, переодетой пажом и сопровождающей возлюбленного в походах, нередко встречается в народных балладах («Чайльд Уотерс» и др.).

Тут же впервые упоминается и де Вильтон, жених Клары, и выясняется, что он обвинен Мармионом в политической измене и пал от руки лорда на поединке. Но все это сообщается скороговоркой, как если бы обо всех этих событиях уже было известно. Не упомянуто даже, в какой измене и на каком основании обвиняется де Вильтон.

Правда, Констанс тут же передает судьям какие-то бумаги, но совершенно непонятно, что это за документы и зачем она их передает. Только из дальнейшего становится ясно, что это — подлинные документальные свидетельства невиновности де Вильтона. Мармион в свое время подменил их фальшивыми бумагами, чтобы очернить де Вильтона и таким образом убрать его с пути. Но выясняется все это уже позже.

Своей авторской волей Скотт отправляет читателя вместе с героями поэмы то в укрепленный замок, то на улицы прекрасного, близкого авторскому сердцу Эдинбурга, то в королевский дворец Холируд, и, наконец, — на роковое Флодденское поле. Картины сменяют друг друга, точно в современном кино. И с каждой следующей сценой мы узнаем еще что-то новое о действующих лицах и событиях, которые происходят не только с этими конкретными людьми, но и с обеими странами, Англией и Шотландией, о том, как напряжены их отношения, которые и приводят к серьезному военному столкновению. Это противостояние движет сюжет поэмы и определяет развитие действия. Столкновение Англии и Шотландии неизбежно — таков вывод с самого начала, и он все время подтверждается даже теми персонажами, которые жаждут мира, как, например, Дуглас.

В самом начале, в Песни первой поэмы, в разговоре с лордом Мармионом капитан пограничного замка Норем лорд Хэрон упоминает о постоянных набегах шотландцев, скорее, в шутливо-ироническом тоне. По этому поводу слышны веселые шуточки, вспоминается, как участники набегов поджигали замки, «чтобы дамам было светлее одеваться».

Дальше по ходу действия тема вражды становится все серьезнее. Дэвид Линдзи торжественно рассказывает Мармиону о явлении апостола Иоанна королю — божественные силы хотят предостеречь шотландцев от войны. Затем, когда действие переносится в Эдинбург, Скотт включает в повествование легенду о том, как к жителям шотландской столицы взывает некий голос, произносящий пророчество и требующий от каждого упомянутого рыцаря «дать отчет во всем» перед лицом Царя Царей. И наконец начинается Флодденская битва, кульминационный пункт всего повествования.

На фоне всех этих событий происходит таинственная встреча Мармиона с пилигримом, описывается их совместный путь в Шотландию, ночной поединок, встреча Мармиона с герольдмейстером шотландского короля лордом Дэвидом Линдзи, а затем с самим королем и с графом Ангусом Дугласом. И Мармион, и де Вильтон принимают участие во Флодденском сражении; Мармион погибает в бою, о де Вильтоне бегло сказано, что «он Флоддена герой», что «ему опять возвращены все земли, титулы, чины» и что он благополучно женится на Кларе.

Построение поэмы только отчасти соответствует структуре баллад. Многие описания, перечисления и, главное, лирические отступления никакого отношения к балладной традиции не имеют, а свойственны жанру, в литературе еще не возникшему — роману в стихах. Не будет преувеличением сказать здесь, что «Мармион», написанный десятью годами ранее байроновского романа в стихах «Дон-Жуан», явился по сути дела первой, еще не нашедшей завершенной формы, попыткой создать новый жанр. В этом смысле особенно важны вступления к каждой из шести песен, представляющие собой непринужденный разговор с друзьями и вкрапленные в текст лирические отступления, когда автор вторгается в собственное повествование со своим личным отношением к тому или иному событию и месту действия (Кричтаун, Танталлон и более всего — родной Скотту Эдинбург).

Ничего подобного, разумеется, не допускалось в произведениях народной поэзии — фольклор сам по себе уже исключает всякое личное авторство! Или следующее описание:

Тем, кто распевал и слушал баллады, не надо было рассказывать, откуда герольд читал королевские указы — они и сами это прекрасно знали.

Но Скотту тесно и в этих описаниях, ему мало их — он предпосылает каждой Песни пространное лирическое обращение к тому или иному из друзей. Здесь мы найдем и задушевную беседу с близким человеком, и любование родным пейзажем, и описание быта деревенского помещика (начиная с утреннего чтения газет и кончая непременной охотой), и рассуждения о недавних политических событиях в Европе, которые, как уверен писатель, навсегда останутся в истории, и характеристики политических деятелей или полководцев, и полные гордости рассказы о предках (о людях его клана), и воспоминания о детстве и о бесхитростных рождественских «мистериях», в которых сам автор, мальчиком, принимал участие...

Такой прием нечто новое и необычное по сравнению с тем, что до сих пор делал в поэзии Скотт, — допускает отступление от драматически-повествовательной балладной традиции, которой автору уже недостаточно, чтобы выразить все, что переполняет его ум и чувства.

Порой, как показано выше, это глубоко личное отношение к изображаемому вторгается и в само повествование. Например, Песнь пятая начинается с обзора шотландского военного лагеря. Здесь вообще нет действия. Одно описание, но какое! Скотт подробно перечисляет, какие племена явились на зов короля из самых глухих уголков, с высоких гор или с отдаленных островов. Тут и рыцари в полном вооружении, и простые йомены в кожаных жилетах, обшитых металлическими пластинами, и дикие горцы... Автор восхищен своеобразием этого богатого этнографического зрелища, он почти забывает о герое повествования. До Мармиона ли ему, когда он рисует портрет вождя горного племени:

Автор словно захлебывается и задыхается в ограниченном пространстве стихотворного повествования и переносит часть столь дорогих его сердцу описаний в пространный прозаический комментарий.

Глубоко личное отношение к изображаемому так увлекает автора, что сам предмет поэмы временно отступает на второй план, — это чрезвычайно характерно для романтической поэзии. Лирика, личные переживания властно вторгаются в описание событий и приключений героя. То же произошло и с Байроном. Громадный успех «Чайльд-Гарольда» объясняется отчасти тем, что поэт дал полную волю своему лирическому «я». Именно такой поэзии требовала новая эпоха.

В исторических романах Вальтера Скотта действуют, как известно, все слои населения. Автор уделяет внимание и королям, и знатным рыцарям, и простому народу. В «Мармионе» нет такого подробного изображения широких социальных слоев, отсутствуют персонажи из простонародья, не упомянута роль простых йоменов в истории страны. О них Скотт сочувственно говорит:

Глубокое проникновение в чувства и побудительные мотивы простых людей и привели в дальнейшем Скотта к изображению таких персонажей, как старый солдат-нищий Эди Охильтри, Локсли с его лесной вольницей и другие.

Характеристики действующих лиц в «Мармионе» ярки и выразительны. Бледнее других получилась Клара — она представлена только как жертва интриг Мармиона, как наблюдательница кровавого сражения при Флоддене. В конце концов она обретает вполне традиционную награду: брак с рыцарем де Вильтоном. Сам де Вильтон — тоже довольно бледный персонаж (даже тогда, когда он предстает в своем «настоящем» облике). Однако он носит на себе «роковой» отпечаток, впервые появляясь перед читателем в облике пилигрима, которого просят быть проводником Мармиона.

Подчеркнуто «дикий пламень глаз» пилигрима сразу заставляет читателя насторожиться: он посмотрел на Мармиона «как равный» — и нам ясно, что этот человек знал рыцаря когда-то раньше. Впоследствии такие многозначительные и таинственные, но как бы случайные встречи будут повторяться во многих романах Скотта. Здесь он уже разрабатывает этот прием. Встречи, за которыми стоит такая недосказанность, мы найдем и в «Квентине Дорварде», и в «Айвенго», и в «Роб Рое».

Вторая героиня поэмы, Констанс Беверли, обрисована скупо, но в одном том, с каким достоинством и самообладанием она держится на суде, виден незаурядный характер.

Ярко показаны и характеры графа Дугласа, Сэра Дэвида и короля Иакова. Хотя они не так уж много действуют, автор сумел обрисовать их весьма выразительными штрихами. Так, Иаков с первого же мгновения, когда Мармион входит в Холируд, характеризуется как монарх величественный, благородный и учтивый. Это выражено самим звучанием и строем стиха (что, кстати, удалось хорошо передать переводчику):

В звучании стиха — плавность, изящество. И в английском, и в русском стихе это отчасти достигается умелым применением сонорных звуков «л» и «м», а в русском еще и подбором длинных звучных слов, поставленных среди более коротких: «расступались», «с вежливым поклоном».

Подчеркивается учтивость короля по отношению к гостю и куртуазность, с которой он слушает пение леди Хэрон:

За этим следует разговор, переданный кратким и деловым стилем:

И тут же Иаков капризно разражается колкостями по адресу Дугласа:

Однако, увидев, что обидел старика до слез, король, спохватившись, просит у Дугласа прощения. Такие переходы настроений свойственны капризному монарху, светскому человеку, не чуждому развлечениям, неравнодушному к прекрасному полу. Вместе с тем Иаков — опытный политик, властный глава государства (хотя он и совершает роковую ошибку, идя на разрыв с Англией).

Четко обрисован поэтому и Дуглас — мудрый государственный муж, сделавший все, чтобы не допустить гибельной войны; он, могучий феодал в Шотландии, — в то же время первый вассал короля. При всей суровости, он способен заплакать от обиды на своего сюзерена, хотя и во взглядах, и в делах он тверд. При всей своей мудрости Дуглас гордится тем, что из его семьи только один его сын (епископ) умеет читать и писать. Дуглас непримирим ко всему, что противоречит его принципам чести. На предложение Мармиона расстаться по-дружески он отвечает гневным отказом и впадает в ярость при виде протянутой руки того, кто оказался бесчестным.

Самый сложный характер — у главного героя поэмы. Скотт много занимался изучением различных исторических хроник: оттуда он получил сведения и о короле Иакове IV (1488—1513), и о сэре Дугласе, и о других своих героях. В отличие от реально существовавших людей Мармион — персонаж вымышленный, хотя само это имя Скотт тоже позаимствовал из хроники (см. подробнее об этом семействе в комментариях Скотта к Песни первой, строфе 11).

Скотт создает характер настолько противоречивый, что двадцатилетний Байрон в сатире «Английские барды и шотландские обозреватели» писал о нем раздраженно:

Юный Байрон, забыв о том, что именно в сложности и противоречивости характеров проявилась некогда сила шекспировской лепки образов, требует от своего старшего современника однозначности в изображении персонажей, свойственной уже преодоленному к тому времени классицизму. Однако сила Скотта как раз в убедительном изображении этой противоречивости. В том-то и дело, что Мармион и бесстрашный рыцарь, и нечистый на руку человек, и превосходно знакомый с высшим этикетом аристократ, и солдат, привычный к лишениям. Он любим и простыми солдатами, и «гордым Генрихом» — тираном и выдающимся реформатором Генрихом VIII, человеком, не менее противоречивым и сложным, чем Мармион.

Искренне и неистово Мармион любит Констанс — выражение этого чувства прорывается в конце поэмы, когда смерть близка. И он же не останавливается ни перед чем, чтобы заполучить в жены Клару ради ее богатства. Он одновременно и лед, и пламень, и страсть, и расчет. Хотя эти черты и вызвали насмешку Байрона, но именно они повлияли на созданные им позднее образы героев восточных поэм.

В «Мармионе» Скотт ясно выражает свои политические взгляды: надо всячески уважать естественное для каждого человека стремление к независимости, но судьба Шотландии так тесно связана с судьбой Англии, что любые раздоры между двумя народами опасны для существования обоих. Узкому слепому патриотизму, легко переходящему в крайний национализм, поэт противопоставляет центристскую позицию: он подводит читателя к убеждению о необходимости мирных отношений между Англией и Шотландией; сочувствуя бедам шотландцев и Иакову IV, он не считает англичан и Генриха VIII врагами.

Как уже было сказано, Скотту тесно в рамках стихотворного повествования. Он дает волю чувствам в лирических отступлениях и еще дополняет сказанное пространными авторскими комментариями. Тут он подробно излагает исторические события, рассказывает о реальных исторических персонажах, о замках, обычаях, одежде, нравах, оружии... Позднее, в прозаических романах, все подобные описания войдут у него в саму ткань повествования.

В поэме же, изложив тот или иной эпизод стихами, поэт делает сноску, приводя подробные отрывки из хроник и книг, которые он использует как дополнительный материал. Так, дважды повторена история убийства отшельника тремя баронами, явление апостола Иоанна королю, рассказ о взывающем к шотландцам «таинственном голосе» у эдинбургского креста.

Многие центральные события вообще оказываются за рамками повествования: любовь Мармиона к Констанс, поединок («божий суд») Мармиона с де Вильтоном и пр. Автор не соотносит порой отдельные эпизоды: одни растянуты (въезд Мармиона в Норем), другие же неправомерно сжаты (описание Флодденской битвы, о которой больше сказано в комментариях, чем в тексте поэмы).

Представляется несправедливым мнение критиков, современников поэта, об однообразии стиха поэмы. Скотт разными способами избегает монотонности. Когда В. А. Жуковский перевел столь драматичную сцену, как «Суд в подземелье», сплошь парными рифмами (чего нет у автора!), то она сильно проиграла. Сам Скотт часто пользуется двойными, а то и тройными созвучиями; встречаются у него и внутренние рифмы, свойственные народным балладам; прибегает он и к шестистрочной или семистрочной строфе с системой рифмовки aabccb или aabcccb, крайне выразительно использует усеченную строку, и рисунок скоттовского стиха верно передает переводчик:

Так звучит описание. А вот как сходная по построению, но семистрочная строфа передает вспышку ярости Дугласа:

Из сопоставления двух приведенных строф видно, как одно и то же построение стиха может выражать совершенно разные интонации: в первом случае ровное спокойное описание, во втором — отрывистое, резкое звучание слов гневного и властного человека. Какая уж тут монотонность!

«Мармион» пользовался у современником небывалым успехом. Вот интересное свидетельство популярности этой книги в Англии середины прошлого столетия. Героиня и поныне широко известного романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» вспоминает о днях своей юности, как о золотом веке английской литературы, когда появлялось так много прекрасных стихов и поэм. Мысль эта приходит ей в голову, когда она берет в руки только что вышедшую книгу «Мармион». Джейн даже не называет имени автора, она просто говорит — «Мармион», как мы бы сказали, к примеру, «Онегин».

Следующая поэма, «Дева озера» (1810), принесла Скотту еще большую славу. В ней самым романтическим образом изображается борьба шотландского короля Иакова II с мятежным семейством Дугласов — причем король путешествует по своей стране переодетым. Увлеченные этим поэтическим рассказом шотландцы устраивали массовые паломничества по местам действия поэмы, так выразительно описанным.

Это был пик славы Скотта как автора поэм. Уже в 1813 году читатели довольно холодно встретили поэму «Рокби» — из истории гражданской войны 1642—1649 годов. Та же участь постигла и поэмы «Властитель островов» (1815) и «Гарольд Неустрашимый» (1817). Правда, Скотту Двором было предложено звание поэта-лауреата, но он отказался от этой чести, справедливо считая, что это ограничит свободу его творчества.

Некоторые английские и русские литературоведы, ссылаясь на эмоциональное признание Скотта, писали, что с появлением на поэтическом горизонте великого Байрона он понял: ему не по силам такое соревнование, и поэтому он решил оставить поэзию. Но ведь слава Скотта-поэта тоже была довольно громкой. Ну и что из того, что на сцене появился более сильный соперник — это еще не причина прекратить собственную деятельность. Ведь не оставили же поэзию Вордсворт и Кольридж и другие современники Байрона, не побоялся вступить на поэтическое поприще Китс из-за того, что в 1812 году вышли в свет две первые песни «Чайльд Гарольда», «в одну ночь» сделавшие Байрона знаменитым. Не подумал и Шелли оставить стихотворчество из-за того, что восхищался байроновскими «Каином» и «Дон-Жуаном».

Конечно, поэмы Байрона быстро завоевали умы и сердца небывалого числа поклонников, но и поэзия Скотта имела своих читателей, она тоже издавалась немалыми для того времени тиражами, пользовалась большим спросом на книжном рынке.

Скотт действительно писал о том, что неблагоразумно было бы, с его точки зрения, меряться силами с противником столь грозным, ибо играть, по его выражению, «вторую скрипку в оркестре» ему вскоре надоело бы, да и аудитории наскучило бы его слушать. Но вероятнее всего, эти известные слова были результатом неуспеха последних его поэм, вышедших после «Девы озера» — поэмы, которая в 1810 году вызвала настоящую сенсацию: к месту ее действия устраивались целые паломничества... и вдруг — полное равнодушие к «Рокби» (1813). Конечно, это тяжело было пережить автору, уже привыкшему к успеху. Однако только ли во внезапной неудаче причина перехода писателя к прозе? И так ли уж он оставил поэзию? Ведь последняя большая поэма Скотта вышла в 1817 году, через год после того, как он выпустил свой первый роман «Уэверли...» А когда Вальтер Скотт уже всецело сосредоточился на исторических романах, он постоянно уделяет в них большое место стихотворным эпиграфам, часто при этом указывая: «Отрывок из старинной баллады» (или песни, или пьесы) — между тем почти всегда он сочинял эти эпиграфы сам. Он также вводит в романы всевозможные стихотворные и песенные вставки, с большим вкусом и мастерством оттеняя и расцвечивая ими повествовательную ткань своей прозы. Это доказывает, что Скотт продолжал оставаться поэтом до конца жизни.

Нет, Скотт отказался от «чистой поэзии» вовсе не по той причине, что не выдержал соперничества. Он просто перешел к другому жанру. Стихотворная форма в повествовании связывала и ограничивала его новые творческие возможности. Можно, очевидно, сказать, что блистательный Скотт-романист вырос естественным образом из великолепного Скотта-поэта. Его стихотворные произведения были теми зернами, из которых прорастали побеги нового вида литературы прозаической. И в этом отношении «Мармион» представляет большой интерес, являясь поэмой и в то же время (по многим признакам) романом в стихах, где огромное значение имеет повествовательное начало. Так, набирая силу, развивался художник слова, создатель нового типа европейского романа — романа исторического.

За семнадцать следующих лет Скотт написал двадцать пять романов. Трудно представить себе, сколько различного исторического материала потребовалось ему предварительно изучить, если учесть, что в отличие от многих более поздних авторов, Скотт очень мало отступал от фактов истории.

Кроме романов, он написал множество журнальных статей и статей для Британской энциклопедии, а также книги: «История Шотландии», «Жизнь Наполеона», «Рассказы деда» (книга по истории для детей), биографии Драйдена, Филдинга, Свифта, Смоллета и других классиков английской литературы. Очень важны его труды по истории драмы, рыцарского романа и рыцарства.

Работал Скотт очень быстро. В 1814 году некий молодой человек, житель Эдинбурга, часто видел в окне противоположного дома чью-то руку, писавшую с немыслимой скоростью. «Слежу за ней и не могу оторвать глаз: она никогда не останавливается. Страница за страницей заполняется и перекладывается на гору листов, а рука продолжает писать без устали, и так будет продолжаться, пока не погаснут свечи, и один Бог знает, сколько еще после этого. И так каждый вечер. Я не могу выдержать этого зрелища!..» Так работал Вальтер Скотт.

Последние годы жизни писателя были омрачены финансовым крахом опекавшегося им издательства Баллантайна — друга, все убытки и долги которого писатель взял на себя.

Чрезмерное напряжение привело к нескольким инсультам. Скотт выехал на лечение в Южную Европу, но было уже поздно. Перед смертью (1832) он успел вернуться домой в Абботсфорд.

В России романы Вальтера Скотта пользовались громадной популярностью. Начиная с 1820 года, когда журнал «Сын Отечества» поместил отрывок из «Айвенго», русские переводы его романов выходили сразу вслед за английскими их изданиями. Скотт нашел в России множество поклонников. А. С. Пушкин называл его «шотландским чародеем» и говорил, что Скотт «знакомит нас с историей домашним образом». У М. Ю. Лермонтова Печорин даже забывает о предстоящей ему наутро дуэли, зачитавшись «Пуританами»: «Я читал сначала с усилием, потом забылся, увлеченный волшебным вымыслом... Неужели шотландскому барду на том свете не платят за каждую отрадную минуту, которую дарит его книга...»

Скотт оказал значительное влияние на развитие европейской и американской прозы. В России ему отдали должную дань А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, Н. В. Гоголь, А. К. Толстой и многие другие.[435]

И все-таки, какова бы ни была слава Скотта-прозаика, его поэмы тоже продолжают быть интересными. В основе их лежит та самая старинная баллада, которая разбудила в нем поэта, научила его проникать в смысл эпохи, постигать поэтический дух старины.