Стократ благословен тот смертный,

Кого не тяготит печаль,

Ни зависть потаенным вздохом

Ни гордость громогласным смехом

Не жмут, не гонят со двора.

Сокрыта жизнь твоя в деревне

Течет теперь, о милый Львов!

Как светлый меж цветов источник

В лесу дремучем. Пусть другие,

Взмостясь, из терема глядят,

Как на златые колесницы

Зевает чернь, как ратный строй

В глаза ей мещет блеск от ружей,

И как она, волнам подобно

От бурь, от всадников бежит;

Как витязи в веках позднейших

В меди иль в мраморе себя

Со удивленьем созерцают

И плещут уж заране в длани,

Что их народ боготворит.

Но ты умен — ты постигаешь,

Что тот любимец лишь небес,

Который под шумком потока

Иль сладко спит, иль воспевает

О боге, дружбе и любви.

Восток и запад расстилают

Ему свой пурпур по путям;

Ему благоухают травы,

Древесны помавают ветви

И свищет громко соловей.

За ним раскаянье не ходит

Ни между нив, ни по садам,

Ни по холмам, покрытых стадом,

Ни меж озер и кущ приятных, —

Но всюду радость и восторг.

Труды крепят его здоровье;

Как воздух, кровь его легка;

Поутру, как зефир, летает

Веселы обозреть работы,

А завтракать спешит в свой дом.

Тут нежна, милая супруга —

Как лен пушист ее власы —

Снегоподобною рукою

Взяв шито, брано полотенце,

Стирает пот с его чела.

Целуя раскрасневши щеки,

На пяльцы посмотреть велит,

Где по соломе разной шерстью

Луга, цветы, пруды и рощи

Градской своей подруге шьет.

«О! если бы, —она вещает, —

Могло искуссвто, как природа,

Вливать в сердца свою приятность, —

Сии картины наши сельски

К нам наших созвали б друзей!

Моя подруга черноброва,

Любезна, мила горожанка,

На нивах златом здесь пленившись,

Престала б наряжать в шумиху

Свой в граде храмовидный дом».

«Ах, милая! — он отвечает

С улыбкой и со вздохом ей, —

Ужель тебе то неизвестно,

Что ослепленным жизнью дворской

Природа самая мертва!»