Efficiunt Daemones, ut quae non sunt, sic tamen quasi sint, conspicienda hominibus exhibeant.

Я находился далеко от дома; восточное море очаровало меня. В сумерках я слышал, как оно бьется о скалы, и знал, что увижу его прямо за холмом, на котором искривленные ивы дрожали на фоне чистого неба и первых вечерних звезд. Предки призвали меня в старое поселение, лежавшее за этой рощей, и я шагал по дороге, припорошенной мелким, свежим снегом, поднимавшейся к мерцавшему между деревьев Альдебарану и к древнему городу, который я часто видел во сне и ни разу – наяву.

Близился Юлтайд – праздник, который люди теперь зовут Рождеством, хотя в глубине души знают, что он старше Вифлеема и Вавилона, Мемфиса и самого человечества. Близился Юлтайд, и я наконец пришел в древний приморский город, где мои родичи жили и справляли его в стародавние времена, когда он был запрещен, – в город, где они велели своим сыновьям проводить торжество раз в столетие, дабы изначальные тайны не канули во мрак времен. Мой народ был древним – даже три века назад, когда этот край еще заселялся, и странным. Смуглые, скрытные люди явились из опиумных южных садов, где росли орхидеи. Прежде чем овладеть речью голубоглазых рыбаков, они говорили на другом языке, а ныне рассеялись по стране, связанные лишь таинствами, которые не мог постичь ни один из живущих. Я оказался единственным, кто вернулся в старый рыбацкий городок, следуя за легендой, ибо только бедные и одинокие ее помнят.

С вершины холма я увидел Кингспорт, сверкающий инеем и простертый в сумерках. Заснеженный Кингспорт, со старыми флюгерами и шпилями, коньками и дымниками на трубах, пристанями и мостиками, ивами и кладбищами, – бесконечный лабиринт узких, кривых улочек вокруг устремленного в небо, увенчанного церковью и не тронутого временем утеса. Колониальные дома кренились во все стороны на разной высоте, словно разбросанные ребенком кубики, седая древность парила, раскинув крыла над побелевшими от мороза фронтонами и двускатными крышами. Оконца над дверьми, похожие на раскрытые веера, и другие, с разделенными рамой стеклышками, поочередно загорались в холодных сумерках, дабы присоединиться к Ориону и допотопным звездам, глядевшим на ветхие причалы, о сваи которых билось темное, первобытное море, чьи волны в незапамятные времена принесли сюда моих предков.

На холме у дороги возвышался еще один утес, суровый и выветренный. Присмотревшись, я понял, что это кладбище – черные надгробия вздымались из-под снега зловеще, как ногти гигантского трупа. Дорога, на которой замело все следы, выглядела заброшенной. Изредка мне казалось, что я слышу в ветре жуткий скрип виселицы. Четырех моих родичей вздернули за колдовство в 1692-м, вот только я не знал, где именно.

Дорога свернула к морю, и я навострил уши, пытаясь расслышать шум вечернего веселья в городке, но вокруг было тихо. Подумав о времени года, я решил, что обычаи старых пуритан могут меня удивить. Возможно, они молились молча – в сердцах своих. Я не слышал рождественских песен, не видел гуляк – просто шел мимо слабо освещенных фермерских домиков, вдоль темных каменных стен. На соленом ветру скрипели вывески старых лавок и приморских таверн, под сенью колонн поблескивали дверные молотки – в свете, сочившемся из маленьких занавешенных окон, едва удавалось различить улицы.

Я видел карты города и знал, где поселились мои родственники. Мне говорили, что меня узнают и примут, ибо легенда живет долго. Я поспешил по Бэк-стрит на Серкл-корт и, скрипя свежим снегом на единственной мостовой в городе, к Грин-лейн, уводившей от крытого рынка. Старые карты не лгали и не доставили мне неприятностей, хотя жители Аркхема, вероятно, ошиблись, сказав, что здесь ходят трамваи, ведь провода не попались мне на глаза. Впрочем, снег в любом случае укрыл бы пути.

Я был рад, что решил прогуляться – с холма белый город смотрелся просто чудесно, и мне захотелось как можно скорее постучать в дверь своих родственников, живших на Грин-лейн – в седьмом доме слева. Его древняя остроконечная крыша царапала небо, а второй этаж выдавался вперед – так строили до 1650 года.

Когда я подошел к дому, внутри горел свет. Увидев ромбовидные окна, я понял, что это жилище почти не изменилось с давних времен. Верхняя его часть, нависшая над узкой, заросшей травой улицей, почти касалась второго этажа дома напротив, образуя подобие туннеля, и низкое каменное крыльцо не занесло снегом. Тротуара я не заметил, но у многих домов были высокие двери, к которым вели два пролета ступеней с железными перилами. Это казалось странным – я только приехал в Новую Англию и никогда не видел ничего подобного. Кингспорт понравился бы мне больше, если бы на снегу виднелись следы, на улицах – люди, а шторы хотя бы на нескольких окнах были открыты.

Стукнув в дверь старым железным молоточком, я отчего-то испугался. Тревога сжала мне сердце – возможно, причинами тому были фантастичность моей миссии, хмурый вечер и неестественная тишина древнего города со странными обычаями. Когда на мой стук ответили, я понял, что действительно боюсь, ведь прежде, чем дверь, скрипя, отворилась, не слышал за ней шагов. Впрочем, страх быстро исчез. На пороге стоял старик в халате и тапочках, и мягкие черты его лица меня успокоили. Жестами он объяснил, что нем, и вывел изысканное старомодное приветствие палочкой для письма на восковой табличке, которую держал в руке.

Старик поманил меня в озаренную свечами комнату с низким потолком, открытыми стропилами и темной, тяжелой, немногочисленной мебелью семнадцатого века. Все здесь дышало прошлым – каждая вещь говорила о былых днях. Я увидел зев камина и прялку, за которой, спиной ко мне, склонилась старуха в слишком свободном платье и широкополом капоре. Несмотря на праздничный вечер, она тихо вращала колесо. В воздухе повисла странная сырость, и я удивился, что никто не разжег огня.

Слева скамья-ларец с высокой спинкой смотрела на закрытые шторами окна. Я решил, что на ней кто-то сидит, хотя и не был в этом уверен. Мне совсем не нравились мое окружение и обстановка, и прежняя тревога вернулась. Она лишь росла оттого, что прежде ее успокаивало, ведь, чем больше я смотрел на ласковое лицо старика, тем сильнее пугали меня его мягкие черты. Глаза не двигались, кожа походила на воск. Наконец, я решил, что передо мной не лицо, а дьявольски искусная маска. Меж тем пухлые руки, затянутые в перчатки, вывели на табличке, что мне нужно немного подождать, прежде чем мы отправимся на праздник.

Указав на кресло, стол и стопку книг, старик вышел из комнаты. Присев, чтобы почитать, я заметил плесень на древних томах. Среди них были дикие «Чудеса науки» старого Морристера, ужасная, опубликованная в 1681 году Saducismus Triumphatus Джозефа Гленвилля, шокирующая Daemonolatreia Ремигия, напечатанная в 1595 году в Лионе, и, хуже всего, неупоминаемый Necronomicon безумного араба Абдулы Альхазреда в запрещенном латинском переводе Олауса Вормиуса; прежде я никогда не видел этой книги, но слышал, как о ней шептали воистину чудовищные вещи. Никто не говорил со мной, но я различал скрип вывесок на ветру и жужжание прялки, колесо которой снова и снова вращала старуха в чепце.

Я подумал, что книги, комната и люди выглядели зловеще и жутко, но, подчиняясь старой традиции предков, что призвала меня на странное торжество, решил ничему не удивляться. Начал читать, и вскоре меня, охваченного дрожью, зачаровали строки проклятого Некрономикона, чье содержание и тайны были слишком ужасны для души и рассудка. И все же мне стало не по себе, когда одно из окон, на которое смотрела скамья-ларец, скрипнуло, точно его тихонько открыли. Следом раздалось жужжание, не походившее на гул старухиной прялки. Ничего особенного, решил я, хотя карга сучила нить, как паук, а древние часы внезапно начали бить. После этого ощущение, что кто-то сидит на скамье, пропало, и я лихорадочно читал, пока не вернулся старик – в сапогах и древнем свободном одеянии. Он сел на ту самую скамью, и мне не удалось взглянуть ему в лицо. Ожидание было тревожным, а богомерзкие книги в руках лишь усиливали это чувство. Когда пробило одиннадцать, старик поднялся, подплыл к огромному резному сундуку в углу и достал из него два плаща с капюшонами, один он надел сам, другой накинул на плечи старухи, прекратившей свою монотонную работу. Затем оба они направились к выходу. Женщина кое-как ковыляла, а старик взял книгу, которую я читал, и поманил меня за собой, закрыв капюшоном бесстрастное лицо или маску.

Мы вышли в темный, пугающий лабиринт невероятно древнего города и с каждым шагом погружались в него все глубже. Огни в занавешенных окнах исчезали один за другим, и только Сириус ухмылялся, взирая на толпу в рясах и капюшонах, в которую со всех порогов вливались новые молчаливые участники. Чудовищная процессия заняла нашу и соседнюю улицы, струясь мимо поскрипывающих вывесок и устаревших фронтонов, соломенных крыш и ромбовидных окон по крутым дорожкам, над которыми смыкались ветхие дома, по лужайкам и кладбищам, где фонари, качаясь в руках, плясали, как пьяные звезды.

В безмолвной толпе я следовал за своими немыми провожатыми, подталкиваемый неестественно мягкими локтями, теснимый слишком уж пухлыми телами, но не различал ни одного лица и не слышал ни слова. Вверх, вверх, вверх ползли жуткие колонны, и я увидел, что все они сходятся на перекрестке обезумевших улиц – на холме в центре города, где стояла величественная белая церковь. Я заметил ее еще с дороги, когда смотрел на Кингспорт в опускавшихся сумерках, а теперь содрогнулся, ибо Альдебаран завис прямо над ее призрачным шпилем.

Вокруг церкви простиралась пустошь, на ней было кладбище, залитое бледными лунными лучами, и неухоженная, кое-как мощенная площадь, с которой ветер сдул почти весь снег. По обеим ее сторонам стояли допотопные дома с остроконечными крышами и нависающими фронтонами. Блуждающие огоньки плясали над могилами, роняя блики на жуткий пейзаж и странным образом не отбрасывая теней. За кладбищем домов не было. Взглянув с вершины холма, я увидел отражения звезд в гавани, но не сам город, скрытый во мраке. Лишь иногда фонарик, жутковато подпрыгивая, спешил извивами улиц, чтобы влиться в толпу, тихо вплывавшую в церковь. Я ждал, пока все горожане, даже отставшие, не проскользнули в темный проем. Старик тянул меня за рукав, но мне хотелось оказаться последним. Наконец я вошел внутрь – за зловещим провожатым и древней пряхой. Шагнув за порог в кишевший горожанами, полный неведомой тьмы храм, я обернулся и взглянул на мир, оставшийся позади. Блуждающие огни струили болезненное, зеленоватое сияние на мостовую, и меня охватила дрожь. Ветер смел с пустоши почти весь снег, но несколько белых пятен еще лежало на дорожке у двери, и, украдкой взглянув на них, я не поверил своим глазам, не обнаружив ни следа своих или чужих ног.

Церковь едва освещали принесенные фонари, ведь большая часть толпы уже исчезла. Горожане плыли между рядами белых скамеек с высокими спинками ко входу в склепы, мерзко зиявшему прямо перед кафедрой, а затем бесшумно скользили вниз. Как оглушенный, я последовал по истертым ступеням в сырую, душную крипту. Хвост ночного шествия зловеще извивался – на моих глазах, горожане вползли в великолепный склеп; и мне стало еще страшнее, ибо я заметил отверстие в плитах пола, в котором они исчезали. Еще секунда, и мы спускались по жуткой лестнице, сложенной из грубо отесанных булыжников, узкой, витой, сырой и зловонной, уводившей в самые недра холма, а с темных каменных стен сочилась влага и сыпался известковый раствор. Безмолвное, потрясающее душу нисхождение продолжалось, и через несколько ужасных минут я заметил, что ступени изменились – теперь они были вырублены в скале. Меня тревожило, что я не слышал ни шагов сотен горожан, ни их возможного эха. Мы спускались целую вечность, и мне на глаза стали попадаться боковые ходы или червоточины, ведущие из неведомых темных нор в эту служившую ночному таинству шахту. Вскоре они были повсюду – нечестивые катакомбы, хранившие безымянное безумие, и выдыхаемая ими ядовитая, гнилостная вонь сделалась нестерпимой.

Я понял, что мы, вероятно, спустились к сердцу горы и оказались под Кингспортом, и содрогнулся при мысли о том, насколько стар и источен подземным злом этот город.

Затем я увидел страшное, бледное мерцание, услышал мягкий, зловещий плеск кромешных вод и вновь содрогнулся при мысли о том, что принесла мне ночь. С горечью я пожелал, чтобы предки не звали меня на это изначальное таинство. Ступени стали шире, и послышался другой звук – тонкая, жалобная, насмешливая трель флейты. Внезапно мне открылась безграничная преисподняя – огромный, поросший грибницей берег, освещенный поднимавшимся из недр столпом зловещего зеленого пламени. Волны широкой маслянистой реки омывали его, струясь из неведомых бездн в чернейшие хляби древнего океана.

Борясь с дурнотой и хватая ртом воздух, я взирал на нечестивый Эреб гигантских поганок, лепрозный огонь и мутные воды и увидел, что фигуры в плащах обступили полукругом столп пламени. Предо мной разворачивалось таинство старше рода людского, что пребудет, когда человечество канет во мрак, изначальный ритуал солнцестояния – обещание весны за метелями, праздник огня и бессмертной листвы, света и музыки. В стигийском гроте я смотрел, как горожане исполняют его, почитая столп жуткого пламени и бросая в воды пригоршни липких лишайников, поблескивавших зеленью в хлорозном сиянии. Я видел все это и заметил бесформенную тварь, сидевшую на корточках вдали от света, выдувая из флейты пронзительные ноты. Несмотря на музыку, мой слух уловил зловещий приглушенный шелест в отравленной, кромешной тьме у нее за спиной. Но сильнее всего страшил меня огненный столп, подобно лаве поднимавшийся из непостижимых глубин, не отбрасывавший тени, как должно настоящему пламени, и расцветивший ржавые своды ядовитыми медно-зелеными отсветами. Его бурлящие языки не давали тепла, но казались липкими, как длани трупа.

Старик, что привел меня на торжество, подполз к ужасному огню и теперь творил отрывистые церемониальные жесты. Горожане пали ниц, стоило ему вскинуть над головой омерзительный Necronomicon, который он принес с собой. Я тоже простерся пред пламенем, ибо был призван на праздник писаниями предков. Затем старик подал знак сокрытому среди теней музыканту, и жалобная мелодия стала громче и сменила тональность, ввергнув меня в глубины немыслимого, нежданного ужаса. Трепеща, я приник к поросшей лишайником земле, окаменев от страха, рожденного не в этом и не в ином мире, но в безумных пространствах меж звезд.

Из невообразимой тьмы за гнилостным сиянием холодного пламени, с полей Тартара, мимо которых маслянистая река катила свои зловещие воды, безмолвно и внезапно, ритмично хлопая крыльями, слетела стая ручных, дрессированных гибридов. Ничей взор не смог бы постичь их облик, ничей разум – осознать его и не повредиться. Они не были ни воронами, ни кротами, ни стервятниками, ни муравьями, ни нетопырями, ни гнилыми трупами, но соединили в себе всю эту мерзость, и я не могу и не должен их вспоминать. Прихрамывая и подпрыгивая, твари приближались на перепончатых лапах и кожистых крыльях. Они достигли праздничной толпы, и фигуры в рясах принялись хватать и седлать их. Один за другим горожане улетали по течению полуночной реки, исчезая в ужасающих норах и ходах, где ядовитые ручьи бежали к страшным, невиданным водопадам.

Древняя пряха скрылась вместе с шабашем, а старик медлил – лишь оттого, что я отказался, когда он жестом велел мне выбрать зверя и тоже отправиться в полет. Кое-как поднявшись на ноги, я заметил, что бесформенный флейтист исчез, но две твари терпеливо стоят неподалеку. Я попятился, и старик достал палочку для письма и табличку. Он вывел, что является истинным посланником моих предков, проводивших ритуал Юлтайда в этом древнем месте, и что мне велели сюда вернуться, а самые важные таинства еще впереди. Его почерк был старомодным, и, так как я все еще колебался, старик вынул из складок своего свободного одеяния перстень с печаткой и часы; на обоих предметах красовался герб моей семьи, подтверждавший его слова. Впрочем, это было ужасное доказательство, ибо в пожелтевших от времени письмах я прочел, что часы похоронили вместе с моим прапрапрапрадедом в 1698 году.

Старик снял капюшон, чтобы указать на наше сходство, но я только содрогнулся, уверенный, что предо мной не лицо, а дьявольская восковая маска. Хлопавшие крыльями звери теперь беспокойно когтили лишайник, и мне стало ясно, что мой спутник тоже теряет терпение. Одна из тварей попятилась, и он резко развернулся, чтобы ее остановить. От внезапного движения восковая маска перекосилась, открыв его «голову». А затем я бросился в подземную реку, струившуюся к морским гротам, ведь кошмар отрезал меня от каменной лестницы, по которой мы спустились. Я нырнул в гнилостный сок преисподнего ужаса, дабы безумными криками не привлечь скрытые в чумных безднах могильные легионы.

Врачи сообщили, что меня нашли на рассвете в гавани Кингспорта. Я едва не замерз насмерть и плыл, цепляясь за доску – она меня и спасла. Мне сказали, что прошлым вечером на холме я свернул не туда и упал с утеса у Орандж-пойнт – к такому выводу пришли, изучив следы на снегу. Я не знал, что ответить, ведь все было не так. Город выглядел иначе – за большим окном виднелось море крыш, но только одна из пяти была древней, а с улицы доносился шум трамваев и автомобилей. Врачи настаивали, что мы в Кингспорте, и я не мог этого отрицать. Узнав, что больница расположена рядом со старым кладбищем на Централ-хилл, я начал бредить, и меня отправили в Аркхем, в лечебницу Святой Марии, где обо мне могли позаботиться. Там было хорошо – доктора отличались широкими взглядами и даже помогли достать копию проклятого, написанного Альхазредом Некрономикона, спрятанную от чужих глаз в библиотеке Мискатоникского университета. Они говорили о психозе и согласились, что мне стоит покончить с гнетущими мыслями.

Так я снова нашел ту ужасную главу и опять содрогнулся, ибо ничего нового в ней не было. Что бы ни говорили следы на снегу, я читал ее раньше в месте, о котором лучше забыть. Никто наяву не напомнил бы мне об этом, но мои сны были исполнены ужаса из-за фраз, которые я не смел повторить. В моих силах процитировать только один параграф – я перевел его как мог с вульгарной латыни.

«Глубочайшие каверны, – писал безумный араб, – нельзя измерить взором, ибо чудеса их ужасны и необычайны. Проклята земля, в которой мертвые мысли обретают новую жизнь и странные воплощения, зол разум, не заключенный в черепе. Мудро сказал Ибн Шакабао: счастлива могила без колдуна, блажен город, где все чародеи обратились во прах, ведь давно говорят, что душа отступника не спешит из кладбищенской глины, но собирается с силами и наставляет червя пирующего. Из гнили восстает скверна, и мрачные падальщики облекаются воском, дабы ее поглотить, и пухнут, дабы ее разносить. Тайные червоточины ведут к земным порам, и твари, рожденные ползать, научились ходить».