Самым пагубным литературным преступлением нынешнего неприкаянного века, за исключением разве что жаргона и верлибра, являются попытки уничтожить стандартную английскую орфографию, предпринимаемые фанатиками, которые именуют себя реформаторами. На заре нашего языка каждый сам был себе хозяин и устанавливал правила. Мало того что в трудах разных авторов встречалось совершенно разное написание, так еще и один и тот же сочинитель в начале предложения писал слово на один лад, а в конце, его же, совсем на другой, да при этом еще и подписывал собственным именем по капризу, продиктованному моментом. Пагубное влияние подобной системы представляется вполне очевидным, и чтобы понять, какая тогда царила неразбериха, достаточно лишь взглянуть на колониальные документы Новой Англии на раннем этапе ее существования.

Но по мере своего роста цивилизация, взявшая на себя функции контроля над человеческими прихотями, постепенно унифицировала орфографию, основу которой заложили труды утонченных и дотошных писателей XVII века, прослывшего эпохой неоклассицизма в английской литературе и искусстве, а потом окончательно утвердил эпохальный словарь доктора Джонсона[73]. Этот процесс согласования никоим образом не носил резкого, радикального либо искусственного характера; словарь представлял собой обычный набор лучших, по мнению автора, примеров с целью сохранить их навсегда, сопровождавшийся едва заметным отказом от менее желательных вариантов. О преимуществах подобного установления устойчивых форм вряд ли стоит долго распространяться. Правильный английский язык сегодня начинает использоваться повсеместно, с удивительной легкостью распространяясь на все классы общества, и заходит в наших северо американских колониях в каждый дом с помощью старого, доброго, снискавшего себе замечательную славу «Новоанглийского букваря»[74]. Возродились состязания в орфографии, выйдя на уровень признанного американского атрибута, а фермер из забытой богом глуши в плане написания достиг того же уровня, чем его самый образованный городской собрат.

Вместе с тем еще со времен правления королевы Елизаветы существовал другой, не столь рациональный аспект этой ситуации. Сэр Томас Смит, состоявший при этой блистательной правительнице в чине государственного секретаря, представил радикальную и созданную искусно модель фонетического написания, которая шла вразрез с любыми принципами консерватизма и естественного развития. Частью эта система требовала использования новых алфавитных символов, которые здесь мы не в состоянии привести, но продемонстрировать несколько ее образчиков все же можно: priesthood, «prestud»; name, «nam»; glory, «glori»; shame, «zam». Едва вся Англия перестала хохотать над эксцентричны ми предписаниями сэра Томаса, как появился еще один именитый просветитель, некий доктор Джилл, еще более нелепый в своих отклонениях от хорошего вкуса. Вот только несколько предложенных им новшеств из тех, которые можно писать обычными буквами: gracious, «grasius»; seem, «sjm»; love, «luv»; cannot, «kanot»! В 1634 году мистер Чарльз Батлер опубликовал трактат о пчелах, продемонстрировав в нем совершенно нелепую систему написания, им же самим и придуманную, по глупости сходную с творениями Смита и Джилла, хотя все же до них не дотягивающую.

Во времена правления Карла I возникла тенденция писать слова в соответствии с их произношением, что привело к появлению таких вариантов, как «erth» вместо earth, «dais» вместо days и им подобных. Вскоре после этого епископ Уилкинс предложил систему «идеальной» орфографии, хотя ему все же хватило ума понять, что общество ее никогда не примет.

В библиотеке автора этих строк есть томик стихотворений Эразма Дарвина, изданный в Нью-Йорке в 1805 году, в котором можно обнаружить весьма оригинальную систему представления элизии гласных в поэзии. Unmark’d в нем пишется как «unmarkt»; parch’d как «parcht»; touch’d как «toucht»; lock’d как «lockt», и далее в том же духе. Вместе с тем, несмотря на все подобные попытки воспрепятствовать нормальному развитию нашей орфографии, на сегодняшний день никаких радикальных перемен никто не только не продвигает, но даже и не рассматривает[75].

В то же время наш век, как ни один другой, примечателен своим безумием и радикализмом. Современные «поэты» погрязли в самых разнообразных, но неизменно серьезных метрических грехах; еще многочисленнее и отвратительнее выглядят злодейства прозаиков, не имеющие ничего общего с литературой. Впервые за всю историю над нашей орфографией нависла опасность преднамеренного уничтожения, и если подобные попытки увенчаются успехом, о каких-либо стандартах единого написания нам придется забыть, что отбросит нас на триста лет назад, после чего мы опять окажемся в ситуации, когда два человека не могли одинаково написать одно и то же слово. Каждый отдельно взятый фанатик-«реформатор» стремится к переменам в разной степени, взлелеянной в его душе, и если с величайшим упорством не сохранять установленные варианты, нас ждет искусственный распад языка, а за ним и хаос, сравнимый с тем, что наблюдался во времена Чосера. Как только войдут в употребление новомодные причуды, этимологию, оказывающую неоценимую помощь в деле точности выражения, ждет неминуемый крах.

Если до последнего времени создавалось впечатление, что под коварное влияние «реформаторов от правописания» подпала одна только Америка, то сегодня весьма нелепые примеры уже есть в самой Старой Англии, и именно в этом заключается главная опасность. Отвратительнее всего сие зло проявляется в ряде ассоциаций журналистов-любителей, сотрудники которых, в основном молодежь, являются легкой добычей и перенимают упомянутые выше ложные концепции. Если одни в этом пороке ограничиваются лишь тем, что пишут «thru», «tho» и «thoro» вместо through, though и thorough соответственно, то другие демонстрируют более серьезные симптомы и склонность впадать в наихудшие крайности извращенной орфографии. Неужели в любительской журналистике так не хватает здравомыслящих критиков, способных тщательно организовать соответствующую кампанию против «упрощенного написания», действуя назиданием и личным примером? Большая часть научного сообщества выступает против такого рода пагубной практики, а большинство писателей в Соединенных Штатах от нее воздерживаются, заслуживая всяческих похвал; в то же время в других союзах она цветет буйным цветом, ничуть не подвластная контролю со стороны. В настоящей статье мы обращаемся к издателям, которые сами пользуются нормальной орфографией, но при этом без всякой правки публикуют статьи с «упрощенным написанием», предлагая им занять твердую позицию в защиту родного языка и приводить все получаемые материалы в строгое соответствие с официальными вариантами, содержащимися в словарях Уэбстера, Вустера и Стормонта[76].

Пройдет совсем немного времени, и от сегодняшнего радикализма останутся одни лишь воспоминания, а нынешнее поколение свободных поэтов, пацифистов, эксцентричных социалистов, больших любителей жаргона, сторонников «упрощенного написания» и им подобных будет оглядываться назад на свои былые безумства, заливаясь краской стыда. Но если так, то не лучше ли тогда поспособствовать и сообща погасить эту искру, которая, выйдя из-под контроля, может всерьез нарушить нашу правильность и единообразие в плане как этимологии, так и орфографии? По отдельно сти каждый из нас может оказать лишь самое незначительное влияние, но, если мы объединим усилия по защите любительской журналистики от порочного использования языка, это, по всей видимости, будет ощущаться даже за пределами нашего маленького мирка.