Когда подступили мои последние дни и ничтожная суетность бытия стала доводить меня до безумия, как маленькие капли воды, что волею палача непрерывно падают на одну точку тела приговоренного, я возлюбил прибежище снов, ибо ему лишь присуща та красота, которую я напрасно искал при жизни. Хотя бы там, во снах, я бродил по древним садам и волшебным лесам, коих не сумел обрести наяву.
Однажды в дуновениях теплого и душистого ветра я учуял зов юга – и пустился в долгое бессуетное плавание, осененный странными звездами. Однажды, в пору ласковых дождей, на баркасе я скользнул в темный подземный поток – и плыл до тех пор, покуда не достиг иного мира, мира пурпурных сумерек, увитых лозами радужных беседок и роз, что никогда не увядают.
Было и так, что гулял я по золотой долине, ведущей к тенистым рощам с развалинами замка, и приходил к мощной крепостной стене, покрытой зеленью зрелого винограда, в которой пряталась небольшая бронзовая калитка.
Не раз я исследовал ту долину, дольше и дольше задерживаясь в красочных сумерках, где искривленные стволы деревьев-исполинов слагали чудной узор и где блестела влажно сырая земля, местами обнажая замшелые камни позабытых капищ. И всегда целью в моем сне служила заросшая виноградом стена с маленькой дверцей из бронзы.
Через некоторое время, когда в безотрадном однообразии дней все труднее и труднее стало сносить пробуждения, я начал все чаще погружаться в мирные опийные грезы, плывя сквозь долину и тенистые заросли. Я все думал, как же мне сделать их вечным своим домом, чтобы не требовалось более возвращаться к постылому быту. И смотря на миниатюрную калитку в мощной стене, чувствовал я – именно за ней лежит страна сна, войдя в которую я сожгу все мосты.
Поэтому каждую ночь во сне я пытался найти тайный засов калитки в увитой плющом древней стене, однако тот был на удивление хорошо сокрыт. А я все повторял себе, что край за стеной – самый прекрасный и самый светлый из всех.
Позже, душной ночью в Закарионе, городе снов, я нашел пожелтевший папирусный свиток, содержащий изыскания анахоретов, населявших город прежде – слишком мудрых, чтобы быть рожденными в мире бодрствующих. В свитке том излагались многие основы универсума снов, и среди прочего – откровение о священной долине, где стояла высокая стена с маленькими бронзовыми воротцами в ней. Увидав записи, я понял, что именно о них были видения, так часто меня посещавшие, и потому внимательно вчитывался в пожелтевший папирус.
Иные из авторов-мудрецов с упоением описывали чудеса за непроницаемой калиткой, но другие говорили лишь об ужасе и разочаровании. Я не знал, кому верить, но все больше и больше желал прорваться за последний предел, ибо искус тайны был чересчур велик – ни один новый ужас не затмевал для меня непрестанную пытку повседневностью. Потому, едва узнав о существовании эликсира, способного отворить калитку и провести меня через нее, я решил обрести его – и принять сразу, как только в следующий раз проснусь.
И вот прошлой ночью я принял дурман – и мечтательно отплыл в золотистые долины и тенистые рощи. Когда на сей раз подступил я к древней стене, то увидел дверцы маленькой калитки отверстыми. Из проема пробивалось таинственное зарево, раскрашивающее черные исполинские арки стволов и грани похороненных капищ, и я чуть ли не с песней двинулся ему навстречу, предвкушая красоты краев, из которых возврата мне не видать.
Но когда врата распахнулись шире и чары зелья и сна провели меня внутрь, я понял, что всякой красоте и всему величию настал конец, ибо этот новый простор не был ни сушей, ни морем, а лишь белым безбрежием пустоты, опустошенной белизной, в которой ни одной душе не могло найтись места. И, будучи счастлив до такой степени, какую раньше не смел и вообразить, я позволил каустической соде Забвения растворить себя – и возвратился туда, откуда дьяволица-Жизнь призвала меня на один короткий и несчастный миг.
