Слух мой беспрестанно мучает кошмарное нескончаемое жужжание и хлопанье крыл и отдаленный слабый лай, словно принадлежащий гигантскому псу. То не плоды моих сновидений – боюсь, что и не плоды умопомрачения, – слишком уж многое мне довелось пережить, чтобы отдаться милости сомнений. Лишь мне известно, кто растерзал Сент-Джона, и оттого я готов пустить себе пулю в висок, ведь и мне может выпасть столь же страшный жребий. Средь не знающих света, беспредельных туннелях мира сверхъестественных видений носится черный бесформенный рок, подталкивающий меня к самоубийству. Да простят нам небеса всю отвратительную глупость, что привела нас к столь чудовищной участи! Изнемогавшие под тяжестью мирских забот, пресытившись утехами любви и авантюрами, Сент-Джон и я увлекались всем новым в сфере чувственного и интеллектуального, дабы развеять изнуряющую скуку. Познав загадочность символизма и исступление прерафаэлитов, мы слишком скоро пресытились ими, их занимательной новизной, привлекшей нас. Лишь мрачная декадентская философия могла нам помочь, и с новыми силами мы все глубже погружались в ее дьявольские глубины. Но Бодлер и Гюисманс скоро исчерпали себя, пока нам не осталось лишь напрямую следовать опыту сверхъестественного. Эта пугающая жажда ощущений в конце концов и привела нас на омерзительный путь, о котором я, пребывая в страхе, упоминаю со стыдом и робостью, – отталкивающего, отвратительного, нечеловеческого святотатства – разграбления могил. Я не могу раскрыть подробностей наших ужасающих похождений и даже частично перечесть те страшные трофеи, что украшали наш безымянный музей, устроенный среди просторных каменных залов дома, где мы обитали вдвоем, безо всякой прислуги. Музей этот был средоточием немыслимого богохульства, где с сатанинским тщанием и перфекционизмом невротика мы создали вселенную ужаса и тлена, ради того чтобы насытить наши притупленные чувства. То была тайная зала в глубоком подземелье, где оскаленные в усмешке пасти гигантских крылатых демонов, высеченных из базальта и оникса, изрыгали странное зеленое и оранжевое свечение, а скрытые пневматические механизмы заставляли красные траурные ленты, вплетенные в величественные черные занавеси, плясать калейдоскопический танец смерти. Та же пневматика труб по мановению руки нагнетала угодные нам ароматы: то аромат бледных лилий, украшавших надгробия, то пьянящий туман усыпальниц мертвых царей Востока, а иногда – как содрогаюсь я, едва припомню! – наводящий ужас, исторгающий душу запах кладбищенской земли.

Стены этой отталкивающей залы украшали саркофаги древних мумий, чередуясь с телами, что благодаря искусству чучельника выглядели живыми, а в головах у них были надгробия, похищенные со старейших земных кладбищ. Тут и там в нишах стояли черепа различных форм, и головы на разных стадиях разложения. Можно было встретить сгнившую, облысевшую голову родовитого дворянина и еще свежую, лучившуюся золотым светом голову погребенного младенца. Здесь были полотна и изваяния, изображавшие демонических созданий, и некоторые из них были созданы Сент-Джоном и мной. В закрытой папке из тисненой человеческой кожи скрывались неизвестные, безымянные рисунки, по слухам, работы Гойи, которые он не осмелился опубликовать. Из тошнотворных музыкальных инструментов, струнных, медных и деревянных, Сент-Джон и я иногда извлекали неизмеримо ужасающую в своем болезненном диссонансе какофонию звуков, тогда как в многочисленных эбеновых шкафах покоились самые невероятные и немыслимые находки, похищенные из могил по извращенной прихоти безумцев. Ни словом более не должен я обмолвиться о последних – хвала Господу, что мне хватило мужества уничтожить их прежде, чем себя! Наши хищнические вылазки, даровавшие нам неописуемые сокровища, всегда были обставлены с подобающим изяществом. Не простыми кладбищенскими ворами были мы – нет, лишь когда настроение наше совпадало с окружающей природой, погодой, временем года и светом луны, мы пускались в путь. Подобное времяпровождение было для нас наивысшей из форм чувственного опыта, и к его деталям мы относились с изощренным тщанием. Неверный час, колеблющийся свет, перевернутый наспех влажный дерн почти наверняка разрушили бы то экстатическое возбуждение, что следовало за эксгумацией очередной мрачной тайны, дарованной ощерившейся землей. В наших лихорадочных, неутолимых исканиях новых, подходящих могил Сент-Джон всегда был первым, и первым он был, когда путь наш привел нас к тому проклятому месту, что навлекло на нас ужасные бедствия и неминуемую расплату. Какой зловещий рок повлек нас к тому голландскому кладбищу? Полагаю, то был ореол мрачных слухов и легенд о вампире, что покоился там уже пять веков, при жизни похитившем некий могущественный предмет из склепа. В те последние минуты, что остались мне, я вспоминаю, как все было – надгробья в свете бледной луны, отбрасывающие жуткие длинные тени, гротескные деревья, угрюмо склонившиеся над буйной порослью трав и рассыпающимися плитами, полчища гигантских летучих мышей, сновавших под луной, старинная, увитая плющом церковь, чей шпиль громадным призрачным перстом указывал в хмурое небо, фосфорецирующие светляки, погребальными огнями плясавшие под сенью тисов в отдалении, запах плесени, травы и чего-то необъяснимого, принесенный ночным ветром с дальних болот и морей, но страшнее всего был слабый, но гулкий звук лая гигантского пса, которого, как мы ни старались, мы не могли разглядеть. Едва заслышав этот еле слышный лай, мы задрожали, вспомнив легенды простолюдинов, ведь тот, кого мы искали, сотни лет назад был найден здесь разорванным на куски неведомой тварью. Помню, как наши лопаты вгрызались в могильный холм вампира, помню волнение, охватившее нас у этой могилы под всевидящей блеклой луной, в ужасной тени меж причудливых деревьев, огромных летучих мышей, у древней церкви, в пляске кладбищенских огней, среди тошнотворных запахов, в тихих стенаниях ночного ветра и чуть слышном, неведомо откуда доносившимся лае создания, в существовании которого мы не были уверены.

Мы наткнулись на что-то твердое – нам предстал полусгнивший, продолговатый гроб, весь в коросте минеральных солей, так долго покоившийся в нетронутой земле. Он был когда-то прочен и крепок, но столь старое дерево все же поддалось нам, открыв ликующему взору свое нутро. Необычайно хорошо сохранились эти останки пять веков спустя! Кости кое-где были раздроблены челюстями твари, убившей покойного, но в остальном скелет был совершенно целым, и мы неотрывно глядели на сияющий белизной череп с длинными крепкими клыками и пустыми глазницами, в которых некогда горел тот же огонь одержимости, что обуяла нас. В гробу мы нашли амулет, загадочный, искусно выполненный, когда-то украшавший грудь покойного. То была причудливая фигурка сидящего крылатого пса или сфинкса с полулицом-полумордой, вырезанная в восточном стиле из небольшого цельного куска зеленого жадеита. Черты ее были невероятно отталкивающими, вобравшими в себя все смертоносное, нечеловечески злобное. Вокруг основания были вырезаны символы, не знакомые ни Сент-Джону, ни мне, а на нем самом, словно клеймо, был вырезан странного вида череп. Едва увидев этот амулет, нам захотелось завладеть им, лишь он один был достоин стать нашим трофеем, найденным в этой древней могиле. Даже если бы его происхождение явилось для нас неразрешимой загадкой, мы все равно бы присвоили его, но, рассмотрев его получше, мы поняли, что предмет этот смутно нам знаком. Он, несомненно, был иного рода, нежели любое из произведений искусства, ведомого простому смертному, и мы узнали в нем то, о чем намеками говорилось в запретном «Некрономиконе» безумного араба Абдулы Альхазреда – гнетущий символ принадлежности к культу пожирателей плоти с неприступного плато Ленг в Центральной Азии. Слишком узнаваемы были очертания, описанные старым арабским демонологом, внешность сверхъестественной твари, воплощенного гневного духа пожирателей мертвых. Отняв амулет у мертвеца, мы бросили последний взгляд на зияющие глазницы его хозяина и закопали гроб, постаравшись придать могиле нетронутый вид. Поспешив удалиться оттуда с амулетом, лежавшим у Сент-Джона в кармане, мы видели, как летучие мыши устремились к оскверненной нами могиле, будто искали там нечестивого пропитания. Но в неверном свете осенней луны нам могло привидеться что угодно. И на следующий день, отбывая из голландского порта на судне, шедшем в наши края, мы словно слышали где-то вдали лай чудовищной гончей, но быть может, то был горестный плач осеннего ветра?

Меньше недели прошло со дня нашего возвращения в Англию, как стало происходить нечто странное. Мы жили уединенно, не имея ни друзей, ни прислуги, в старинном особняке на отшибе, в серой пустоши, и редко в нашу дверь стучался гость. Теперь ночами нам часто слышались шорох, какая-то возня у дверей и окон, как внизу, так и наверху. Одной лунной ночью некая крупная тень заслонила окно библиотеки, и еще мы слышали некое жужжание и звук хлопающих крыльев где-то неподалеку. Ни в том, ни в другом случае наши поиски ничего не дали, и мы приписали все случившееся своему воображению, в котором еще не остыл призрачный отзвук того едва различимого лая, что мы слышали на голландском кладбище. Жадеитовый амулет нашел свое место в нише среди наших артефактов, и временами рядом с ним стояла зажженная свеча, испускавшая необычный аромат. Мы подробно ознакомились с его свойствами в «Некрономиконе» Альхазреда и узнали о связи духов с тем существом, что он изображал, и знание это вселило в нас тревогу.

Вскоре произошло нечто ужасное. Сентябрьской ночью, 24-го числа 19.. года, я услышал стук в дверь своей спальни. Решив, что это Сент-Джон, я пригласил его войти, но ответом мне был пронзительный хохот. За дверью никого не было. Разбуженный мной Сент-Джон утверждал, что ничего не слышал, и мой рассказ крайне обеспокоил его. Той ночью над пустошью вновь слышался лай, отныне ставший для нас частью кошмарной реальности. Четырьмя днями позже, когда мы находились в своем потаенном музее, у скрытой двери на библиотечную лестницу раздался шорох – кто-то осторожно царапал дверь. Мы не на шутку встревожились – помимо страха неизведанного, мы всегда опасались, что кто-то попытается завладеть нашей жуткой коллекцией. Погасив свет, мы проследовали к двери, распахнув ее настежь, и ощутили дуновение ветра, а затем услышали, как что-то прошелестело в воздухе, удаляясь от нас, хихикая и бормоча. Мы не пытались понять, привиделось ли нам это, приснилось ли, овладело ли нами безумие. Самые мрачные наши опасения подтвердило то, что те звуки не были нечленораздельной речью – говорили на голландском. С тех пор мы будто жили под все возраставшим гнетом ужасных чар. Мы старались заверить себя, что оба повредились рассудком вследствие нашей прошлой жизни, полной потрясений, но иногда находили в происходящем наслаждение, живописуя себя, как жертв неотвратимого и гибельного рока. Таинственные происшествия теперь участились настолько, что не было смысла вести им счет. Наш одинокий дом отныне населяло зловещее создание, о природе которого мы могли лишь догадываться, и каждую ночь над ветреной пустошью все громче и громче звучал демонический лай. 29 октября снаружи, на влажной земле под окном библиотеки, мы нашли неописуемые следы, столь же загадочные, как и огромные летучие мыши, все прибывавшие полчища которых осаждали наш особняк. Кошмар достиг апогея 18 ноября, когда Сент-Джона, затемно возвращавшегося с угрюмой железнодорожной станции, разорвало в клочья какое-то плотоядное чудовище. Кричал он так, что эхо достигало дома, и я поспешил на место ужасной трагедии, услышав лишь шелест крыльев и едва различив тварь, чьи смутные очертания чернильным пятном мелькнули на фоне луны. Товарищ мой был уже при смерти, и голос его все слабел. Он лишь шептал: «Амулет… проклятый амулет…», а затем застыл навсегда – грудой обезображенной плоти. На следующую ночь я похоронил его останки в нашем одичалом саду, пробормотав над ними одну из тех нечестивых молитв, что он так любил. Едва отзвучали последние богохульные слова, над пустошью вновь раздался знакомый мне лай гигантского пса. Я не осмелился взглянуть на взошедшую луну. Когда же я увидел, как в небе над холмами рыщет смутная тень, я закрыл глаза, простершись ничком. Весь дрожа, я поднялся с земли, не зная, сколько пролежал так, добрел до дома и клялся страшной клятвой над амулетом из жадеита. Жить в одиночестве и страхе в этом доме я больше не мог и наутро отбыл в Лондон, забрав амулет, но не раньше, чем предал огню всю нашу богомерзкую коллекцию. Минуло три ночи, и вновь я услышал этот лай и каждую ночь чувствовал на себе чей-то взгляд. Как-то вечером я вышел прогуляться на набережную Виктории и на воде, что освещали фонари, увидел отражение черной тени в небесах. Сильный порыв ветра сообщил мне, что участь Сент-Джона вскоре предстоит разделить и мне. Едва настал день, как я отплыл в Голландию, тщательно оберегая амулет. Не знаю, на какую милость я рассчитывал, надеясь вернуть его молчаливому владельцу, но мои догадки казались мне весьма убедительными. Что за тварью была эта гончая и почему она преследовала меня, понять я все еще не мог, но лай ее впервые раздался над тем самым кладбищем, и все, что случилось после, включая последние слова моего умирающего друга, говорило, что над похищенным амулетом тяготело проклятие. Бездна отчаяния поглотила меня, когда в роттердамской гостинице воры лишили меня моей единственной надежды на спасение. Лай громко зазвучал той ночью, а в утренней газете я прочел об ужасном злодеянии, свершившемся в трущобах, кровавой расправе, какой еще не видывали даже в этих грязных кварталах. Все обитатели лачуги, скрывавшей воровской притон, были разорваны на части неведомым существом, не оставившим ни следа, но соседи слышали нечто, похожее на завывания гигантской собаки.

Наконец, я вновь оказался на оскверненном кладбище, где бледная зимняя луна чертила уродливые тени и голые деревья клонились к заиндевевшей траве и увитым трещинами надгробьям, и церковь, одетая плющом, глумливо грозилась перстом шпиля хмурому небу, а ветер в ночи дьявольски выл над мерзлой топью и холодом морей. Лай был едва слышен и прекратился, как только я приблизился к разграбленной могиле, спугнув орду летучих мышей, кружившихся над ней. Сам не зная зачем, я молился, как безумец, взывая к костям, белевшим под землей, упорно разрывая замерзшую землю, не то от отчаяния, не то побуждаемый чьей-то чуждой волей. Копать оказалось проще, чем я ожидал, и лишь одно препятствие я встретил на пути – тощий падальщик, прянувший вниз с холодных небес, принялся ожесточенно клевать могильную землю, пока я не убил его ударом заступа. Наконец, я откопал длинный полусгнивший гроб, откинув сырую, терпко пахнущую крышку. То был последний поступок, совершенный мной в здравом уме. В гробу, что веками лежал в земле, среди летучих мышей, чьи жилистые крылья сплелись, как сеть, лежал владелец похищенного амулета – не голый остов, представший нащим глазам тогда, нет – весь в запекшейся крови и клочьях плоти, роковой труп воззрился на меня мерцающими глазницами, оскалился кровавыми клыками, насмехаясь надо мной! И когда он издал глубокий звук, напоминавший глумливый лай гигантской гончей, я увидел, что в окровавленных когтях тварь эта сжимает судьбоносный жадеитовый амулет, и, закричав, понесся прочь, и крик мой сменился хохотом безумца. Безумие седлает звездный ветер… клыки и когти, что веками рвут тела… смерть каплет с крыльев стай мышей-вампиров из черных, позабытых руин храмов Велиала… Все громче и громче слышен лай бесплотной твари, и все ближе, все отчетливей звук ее проклятых крыл, и лишь в револьвере, что сжимает моя рука, я найду забвение, что навеки скроет меня от того, чему нет и не будет имени.

1924