I

По прошествии двадцати двух лет, полных кошмаров и ужаса, спасшись лишь благодаря отчаянной вере в нереальность источника определенных впечатлений, я более не готов утверждать, что нечто, обнаруженное мной в Западной Австралии в ночь с 17 на 18 июля 1935 года, в действительности существует. Есть повод надеяться, что все пережитое мной полностью либо отчасти является галлюцинацией, чему существует немало причин. И все же его отвратительное правдоподобие порой лишает меня надежды. Если же все это произошло на самом деле, человечество должно принять космическое знание и место, отведенное ему в клокочущем водовороте времени, одно лишь упоминание о котором парализует. Ему также следует остерегаться определенной затаившейся угрозы, и хоть та никогда не поглотит наш род целиком, но способна столкнуть его наиболее смелых представителей с чудовищным, невыразимым ужасом. Именно последняя причина побуждает меня всеми силами стремиться положить конец любым попыткам раскопок неизвестных доисторических руин, исследованных моей экспедицией.

Если предположить, что я был в здравом уме и бодрствовал, никто из людей доселе не сталкивался с тем, что выпало на мою долю. Кроме того, пугающим образом подтвердилось то, что я считал выдумкой, наваждением. По счастью, доказательств не сохранилось – гонимый страхом, я лишился ужасающей вещи, что стала бы неоспоримым доказательством, будь она реальной и не затерянной в гибельной бездне. Я в одиночку противостоял этому кошмару и до сих пор никому не рассказывал о нем. Помешать остальным копать в том направлении я не мог, но благодаря счастливому случаю и зыбучим пескам он все еще не обнаружен. Теперь мне необходимо сделать определенное заявление – не только ради моего душевного здоровья, но и для того, чтобы предупредить тех, кто воспримет его серьезно.

Все, что на этих страницах – многое в начале повествования покажется знакомым внимательным читателям прессы и научных изданий, – написано в каюте корабля, везущего меня домой. Я передам их своему сыну, профессору Мискатоникского университета Уингейту Пизли – единственному из всех родных, что не покинул меня после странного приступа амнезии, настигшей меня много лет назад, и наиболее осведомленному о сокровенных подробностях моего заболевания. Из всех живущих он наименее склонен к тому, чтобы предать осмеянию мой рассказ о событиях той судьбоносной ночи. Я не сказал ему ни слова перед отплытием, сочтя разумным изложить свои откровения в письменном виде. Читая и перечитывая их в свободное время, он составит куда более убедительную картину произошедшего, нежели услышав мой сбивчивый рассказ. Поступить с ними он волен так, как ему заблагорассудится – к примеру, должным образом прокомментировав их, продемонстрировать в любом обществе ради людского блага. Ради тех из читателей, кто незнаком с началом истории, я предваряю ее детальным описанием подоплеки событий.

Меня зовут Натаниэль Уингейт Пизли, и те, кто помнит газетные сплетни десятилетней давности или письма и статьи, опубликованные в журналах по психологии шесть или семь лет назад, знают, кто я такой и что собой представляю. В прессе не утихал шум вокруг необычной амнезии, от которой я страдал с 1908 по 1913 год, – ее связывали с преданиями об ужасе, безумии и ведьмовстве, таившимися в старинном массачусетском городке, где я поселился. Стоит, однако, упомянуть, что ни прошлое моей семьи, ни годы моей юности не омрачены ничем подобным. Этот факт весьма важен, ввиду того что столь внезапно павшая на меня тень явилась извне. Быть может, тягостные, темные века сделали ветшающий, полный назойливой молвы Аркхэм особенно притягательным для теней подобного рода, но даже это вряд ли достоверно в свете иных случаев, изученных мною впоследствии. Важнейшим обстоятельством является то, что мои предки и мое прошлое совершенно непримечательны. То, что меня настигло, пришло откуда-то еще, и я не могу найти слов, чтобы сформулировать это.

Я – сын Джонатана и Ханны (Уингейт) Пизли; оба происходят из старого хэверхиллского рода. Я был рожден и вскормлен в Хэверхилле, в старом доме на Бордмэн-стрит близ Голден-Хилл, и не бывал в Аркхэме, пока в 1895 году не получил в Мискатоникском университете должность преподавателя политической экономики. Тринадцать лет я жил счастливо и без забот. В 1896 году я женился на Элис Кизар, девушке из Хэверхилла; трое моих детей, Роберт, Уингейт и Ханна родились в 1898, 1900 и 1903 году. В 1898 году я стал доцентом, а в 1902-м – профессором. В то время я не интересовался ни оккультизмом, ни патопсихологией.

Приступ необычной амнезии настиг меня в четверг, 14 мая 1908 года. Случилось все совершенно внезапно, хоть позже я вспомнил, что за несколько часов до него меня посещали краткие, смутные, хаотичные видения, немало обеспокоившие меня своей беспрецедентностью; должно быть, то были продромальные симптомы. У меня разболелась голова; незнакомое чувство охватило меня, словно кто-то пытался завладеть моим сознанием.

Примерно в 10.20, когда я вел занятие по истории и современным экономическим тенденциям в шестой аудитории кафедры политической экономики, на котором присутствовали студенты третьего курса и некоторые второкурсники, мне стали видеться странные образы и казаться, что я нахожусь в помещении совершенно фантастического вида. Мысли мои, равно как и слова, все более отдалялись от предмета лекции, и студенты заподозрили неладное. Потеряв сознание, я обмяк на стуле, впав в ступор, из которого никто не сумел меня вывести. На протяжении последующих пяти лет, четырех месяцев и тринадцати дней мои физические и умственные способности скрывала мгла, лежавшая вне пределов нашего мира.

Конечно, о том, что случилось тогда, впоследствии я узнал от окружающих. Шестнадцать с половиной часов я провел без сознания, невзирая на то что меня доставили домой, на Крейн-стрит, 27, под тщательным наблюдением врача. В три часа ночи я открыл глаза и заговорил, изрядно напугав родных тем, как звучала моя речь. Стало ясно, что я не помнил ни себя, ни своего прошлого и, казалось, нервничал, пытаясь скрыть это незнание. Мой странный взгляд блуждал по лицам тех, кто меня окружал, а мимика была непривычной.

Я говорил странным голосом, подобно иностранцу. Слова звучали неумело, спотыкливо, я постоянно запинался, будто усердный ученик, что изучал английский язык лишь по книгам. Акцент мой был совершенно варварским, а используемые идиомы и выражения одновременно были донельзя архаичны и непонятны. Одно из последних врезалось в память самого молодого из докторов, с ужасом вспомнившего о нем двадцать лет спустя. В те годы оно вошло в обиход сперва в Англии, затем в Соединенных Штатах и, несмотря на свою сложность и неоспоримую новизну, полностью воспроизводило таинственные слова, произнесенные его необычным аркхэмским пациентом в 1908 году.

Силы вернулись ко мне сразу, но потребовалось немало времени, чтобы я вновь смог научиться пользоваться своими конечностями и владеть своим телом. Из-за этого, а также по причине огрехов моей памяти я некоторое время находился под пристальным наблюдением медиков. Когда я понял, что попытки скрыть прорехи в памяти потерпели крах, я прямо признался в этом и стал поглощать всевозможную информацию. Доктора пришли к выводу, что я потерял интерес к прежней личности, приняв собственную амнезию как данность. Они отмечали, что основные мои усилия пришлись на изучение определенных областей истории, науки, искусства, языковедения и фольклористики, причем некоторые были весьма трудными, иные же, по странной случайности лежавшие за пределами моего понимания, мог освоить даже ребенок.

В то же время они заметили, что я непостижимым образом владею знаниями во многих тайных сферах, не пытаясь их демонстрировать, но, напротив, всячески это скрывая. Безо всякого умысла, с обыденной уверенностью я упоминал об определенных событиях, невероятно далеких от пределов известной истории, обращая все в шутку, едва увидев изумление, вызванное этими словами. Два или три раза мои упоминания о будущем ввергали слушателей в неподдельный ужас. Вскоре эти поразительные эпизоды сошли на нет, хотя некоторые исследователи связывали их исчезновение с моей осторожностью, а не с иссякшим источником необыкновенного знания. С невероятной страстью я впитывал язык, обычаи и взгляды современников, словно любознательный путешественник, прибывший из далекой, чужой земли.

Едва лишь получив разрешение, все свободное время я стал проводить в библиотеке университетского колледжа; тогда же начались мои необычайные путешествия наряду с посещением частных курсов в университетах Европы и Америки, породившие массу слухов в последующие несколько лет. В то время я не страдал от недостатка внимания людей просвещенных, так как болезнь моя привлекла внимание многих известных психологов. Меня приводили в качестве типичного примера диссоциированной личности, хотя время от времени я ставил лекторов в тупик загадочностью симптоматики или тщательно скрываемыми насмешками.

Но никто не проявлял ко мне истинного дружелюбия. Нечто в моем облике и манере общения пробуждало смутные страхи и отвращение в каждом из тех, с кем я встречался, словно я был бесконечно далек от всего здравого и адекватного. Мысли об этом черном, тайном ужасе, связанном с неисчислимыми, чуждыми безднами, были на удивление стойкими и распространенными. Моя собственная семья не стала исключением. С момента моего внезапного пробуждения я внушал своей жене невероятный страх и омерзение; она клялась, что в теле ее мужа обитает нечто чужеродное. В 1910 году она подала на развод и ни разу не изъявила желания увидеться со мной после того, как в 1913 году я вновь пришел в себя. Мой старший сын и младшая дочь испытывали схожие чувства и больше не желали меня знать.

Лишь второй из моих сыновей, Уингейт, сумел преодолеть ужас и антипатию, вызванные столь внезапной переменой. Да, он чувствовал, что я стал для него чужим, но в свои восемь лет не терял веры в то, что мое прежнее «я» снова вернется. Когда это действительно случилось, он отыскал меня, и суд решил, что я вправе опекать его. В последующие годы он помогал мне в исследованиях; теперь ему тридцать пять лет, и он стал профессором психологии в Мискатоникском университете. Но меня не удивляет тот ужас, что я будил в сердцах тех, кто окружал меня в те дни, – не было никаких сомнений в том, что разум, голос и облик существа, очнувшегося 15 мая 1908 года, не принадлежали Натаниэлю Уингейту Пизли.

Не стану предпринимать попыток поведать о своей жизни с 1908 до 1913 года, так как читатель, подобно мне, может ознакомиться с ее подробностями, изучив старые газетные архивы и научные журналы. Обретя возможность распоряжаться своим состоянием, я тратил его неспешно и в целом разумно – путешествуя и обучаясь в разнообразных университетах. Все мои поездки объединяло то, что я отправлялся в самые отдаленные и уединенные уголки земли. В 1909 году я провел месяц в Гималаях, а в 1911-м привлек всеобщее внимание тем, что отправился с караваном верблюдов в неизученные уголки Аравийской пустыни. Я так и не сумел узнать о том, что происходило со мной в дни тех странствий. Летом 1912 года я нанял корабль и отправился в Арктику, на север от Шпицбергена, вернувшись в крайнем разочаровании. Позже в том же году, превзойдя как предшествующих, так и последующих исследователей, я провел несколько недель в обширном комплексе известняковых пещер в Западной Виргинии – во мраке этих запутанных лабиринтов моих следов теперь не отыскать.

Мое пребывание в университетах ознаменовано невероятно быстрым усвоением материала, словно вторая личность обладала интеллектом неизмеримо большим, чем я сам. Также я обнаружил, что скорость моего чтения и усвоения знаний феноменальна. Каждую книгу я мог детально изучить, пробежав ее глазами, пока быстро листал страницы, мгновенно интерпретируя сложные метафоры самым поразительным образом. Время от времени распространялись почти отталкивающие слухи о силе, с помощью которой я влиял на мысли и волю людей, хотя старался пользоваться этим даром как можно реже.

Дурные толки иного рода приписывали мне сношения с лидерами оккультных обществ и учеными, заподозренными в связях с безымянными сборищами гнусных жрецов, поклонявшихся древним богам. Истинность их в то время не была доказана, но не было сомнений в том, что они появлялись благодаря предмету моего чтения – редкие книги в библиотеках нельзя взять тайно. Конкретным их доказательством, впрочем, являются заметки на полях – подробнейшим образом я изучал Cultes des Goules графа д’Эрлетта, De Vermis Mysteriis Людвига Принна, Unaussprechlichen Kulten фон Юнцта, дошедшие до нас фрагменты загадочной «Книги Эйбона» и наводящий ужас «Некрономикон» безумного араба Абдуллы Альхазреда. Нельзя отрицать, что возрастание активности подпольных культов пришлось как раз на время моей странной трансформации.

Летом 1913 года я стал проявлять признаки апатии, мои прежние интересы угасали, и намекать знакомым, что вскоре со мной случится некая перемена. Я припоминал события своей прошлой жизни, но большинство слушателей сомневались в моей правдивости, так как все, о чем я говорил, можно было почерпнуть из моих старых записей. Примерно в середине августа я вернулся в Аркхэм и снова занял свой пустующий дом на Крэйн-стрит. Там я установил причудливый аппарат, сконструированный с использованием деталей, предоставленных европейскими и американскими производителями научного оборудования, и тщательно скрывал его от всех, кто был достаточно умен, чтобы догадаться о его предназначении. Те, кто его видел – рабочий, горничная и мой новый домоуправитель, – описывали невиданную мешанину рычагов, колес и зеркал примерно двух футов высотой, а шириной и длиной в один фут. Зеркало в центре было круглым и выпуклым. Все эти факты подтвердили те фирмы-производители, которые удалось разыскать.

Вечером в пятницу, 26 сентября, я отпустил домоуправителя и горничную с наказанием вернуться не раньше следующего дня. Свет в моих окнах горел допоздна; видели, как к дому на автомобиле подъезжал высокий тощий человек, выглядевший как иностранец. В последний раз свет в окнах видели около часа ночи. Патрульный доложил, что в 2.15 в доме по-прежнему было темно, но автомобиль был все еще припаркован у тротуара. В четыре утра его уже не было. В шесть часов утра в телефонной трубке доктора Уилсона раздался колеблющийся голос с иностранным акцентом, просивший навестить меня и вывести из обморочного состояния. Междугородный вызов был отслежен: звонили из телефонной будки на Северном вокзале Бостона, но от худого иностранца не осталось и следа.

Явившись ко мне домой, доктор застал меня в гостиной – я был без сознания и сидел в кресле перед накрытым столом. На его полированной крышке были царапины, говорившие о том, что здесь стояло нечто тяжелое. Странный аппарат исчез, и больше о нем никто не слышал. Несомненно, его забрал с собой смуглый тощий иностранец. В библиотечном камине лежала куча пепла, очевидно, оставшаяся от бумаг с моими записями, сделанными после наступления амнезии. Доктор Уилсон заметил, что я дышу необычным образом, но после подкожной инъекции ритм моего дыхания выровнялся.

27 сентября в 11.15 мое тело начало содрогаться, а на лице, доселе напоминавшем маску, стали проявляться эмоции. Доктор Уилсон отметил, что выражение моего лица напоминало не мою вторую личность, но мое настоящее «я». Около 11.30 я попытался говорить по слогам, и звуки эти имели мало общего с человеческой речью. Все выглядело так, словно во мне происходила некая внутренняя борьба. Когда вернулись домоуправитель и горничная, я заговорил по-английски:

«…Джевонс, один из ортодоксальных экономистов того периода, олицетворяет превалирующую направленность в сторону научной корреляции. Быть может, его попытка связать коммерческий цикл процветания и депрессии с физическим циклом возникновения солнечных пятен формирует наивысшую точку…»

Дух Натаниэля Уингейта Пизли вернулся – и в его временной шкале все еще было утро четверга 1908 года, где студенты смотрели на потертую доску аудитории кафедры экономики.

II

Мое возвращение к нормальной жизни было тяжким и болезненным. Потеря пяти с лишним лет порождает больше трудностей, чем можно себе представить, а в моем случае требовалось улаживать бесчисленные дела. То, что я услышал о своей деятельности с 1908 года, поразило и взбудоражило меня, но я постарался отнестись ко всему философски. Наконец, я добился права опеки над своим вторым сыном, Уингейтом, поселился с ним в доме на Крэйн-стрит и вернулся к преподавательской деятельности в колледже, где меня любезно восстановили в должности профессора.

К работе я приступил в феврале 1914 года, в начале второго семестра, и сумел продержаться там всего лишь год. Этого срока мне хватило, чтобы понять, как сильно на мне сказалось все, что я пережил. Рассудок мой – надеюсь – не пострадал, как и моя прежняя личность, но силы моей нервной системы были уже не те, что в былые дни. Смутные видения и странные сны постоянно преследовали меня, и с началом Мировой войны, обратившись к истории, я обнаружил, что мысли мои блуждают по ее периодам и вехам совершенно непривычным для меня образом. Мое понимание времени, способность отличать последовательное от одновременного были в некотором роде расстроенными – у меня рождались фантастические идеи о жизни в одном времени и проецировании сознания в вечность ради познания тайн минувшего и грядущего.

Благодаря войне во мне пробудились необъяснимые воспоминания – мне был известен ее исход и я мог наблюдать ее события в ретроспективе, зная о том, что должно случиться. Все эти псевдовоспоминания сопровождались сильной болью, и чувствовалось, что они блокируются искусственно, при помощи некоего психологического барьера. На мои робкие намеки об этих воспоминаниях собеседники реагировали по-разному. Кто-то смотрел на меня с тревогой, но сотрудники кафедры математики рассказывали мне о новых выводах в теории относительности, тогда обсуждаемой в узком кругу ученых и лишь позднее ставшей столь знаменитой. Они говорили, что благодаря трудам доктора Альберта Эйнштейна время вскоре станет не более чем обычным измерением.

Но сны и расстроенные чувства возобладали, вынудив меня оставить занимаемую должность в 1915 году. Некоторые видения обретали раздражающую отчетливость, и я пришел к убеждению, что причиной моей амнезии являлась некая кощунственная подмена, а вторая личность на самом деле силой вторглась в мое сознание из неведомых пределов, заняв место моей собственной. Так я пришел к смутным, пугающим гипотезам о том, где могло находиться мое истинное «я», пока кто-то другой занимал мое тело. Чем больше я узнавал из разговоров, газет и журналов, тем больше меня беспокоили необычайные познания и поведение этого временного владельца. Их странность, обескураживающая всех вокруг, ужасным образом гармонировала с черным знанием, подобно гноящейся ране, таившейся в глубинах моего подсознания. Я начал лихорадочно искать любые крупицы сведений о делах и путешествиях, совершенных этим чужаком на протяжении скрытых во мраке лет.

Но не все мои беды имели абстрактную природу. Мои сны становились все более живописными и предметными. Понимая, как к ним отнесется большинство, я редко говорил о них кому-то кроме сына или нескольких доверенных психологов, но со временем начал систематически исследовать схожие случаи, чтобы выяснить, типичны ли данные видения для жертв амнезии или нет. При помощи психологов, историков, антропологов и опытных психиатров я сумел включить в свое исследование все зафиксированные случаи раздвоения личности от времен легенд об одержимости дьяволом до века современной медицины; покоя это мне не принесло, но встревожило еще сильнее.

Вскоре я обнаружил, что среди подавляющего большинства тех, кто страдал истинной амнезией, никто не видел снов, подобных моим. Впрочем, из ничтожного количества оставшихся случаев меня шокировали те, что были идентичны моему; долгие годы я не мог забыть этого. О некоторых я узнал из древнего фольклора, об иных – из анналов медицины, и была еще пара анекдотов, затерявшихся среди обыденных историй. Стало ясно, что поразивший меня недуг был невероятно редким, но подобные случаи регулярно регистрировались с самой зари человеческой истории с большими временными интервалами. Иногда на столетие приходился один случай, иногда два, три или вообще ни одного – быть может, сведений об остальных не сохранилось.

Их суть всегда была единой – человек, обладавший проницательным умом, обретал вторую жизнь, сперва утрачивая привычные навыки речи и контроль над собственным телом, затем ее образ на более или менее значительный промежуток времени менялся на совершенно чуждый ему в прошлом; с небывалой энергией и невероятной способностью к усвоению знаний он впитывал сведения о современной ему науке, истории, искусстве и антропологии. Столь же внезапно его мышление возвращалось в привычное русло, но разум его навсегда был отравлен смутными, неясными видениями, наталкивающими на мысль о том, что некие ужасные воспоминания были целенаправленно стерты из его памяти. Немаловажно то, что вплоть до мельчайших подробностей эти кошмары напоминали мои; я утвердился во мнении, что природа их типична. Один или два случая носили слабый ореол богохульной схожести с моим; складывалось впечатление, что я уже знал о них благодаря некоему каналу космической связи, одна лишь мысль о котором вызывала страх и отвращение. В трех других упоминался конкретный аппарат неизвестного назначения, подобный тому, что стоял в моем доме незадолго до второго превращения.

Кроме того, в ходе расследования я был озадачен куда большим количеством наблюдений аналогичных кошмаров, пусть непродолжительных и зыбких, у тех, кто не страдал от выраженной амнезии. Интеллект этих людей был по большей части посредственным или куда слабее – трудно было представить их в качестве носителей столь аномальной тяги к знаниям и сверхъестественных умственных способностей. Чужеродная сила овладевала ими лишь на мгновение и сразу отступала, оставляя лишь бледное, спешно угасающее воспоминание о сверхчеловеческом ужасе.

За минувшие пятьдесят лет насчитывалось по меньшей мере три подобных случая – последний из них был зарегистрирован всего пятнадцать лет назад. Неужели что-то вслепую тянулось к нам сквозь время из неведомой бездны мироздания? Быть может, то были слабые отголоски чудовищных, омерзительных экспериментов, не подвластных человеческому разумению? Таковы были некоторые из беспорядочных мыслей, что посещали меня в часы слабости – фантазии, подкрепленные легендами, изученными мной в ходе моего исследования. У меня не было сомнений в том, что определенные предания родом из незапамятной древности, неизвестные ни жертвам амнезии, ни их лечащим врачам, были удивительным, невероятным образом связаны с провалами в памяти, схожими с теми, что довелось испытать мне.

При попытке описать природу столь назойливо преследовавших меня снов и видений я все еще чувствую страх. В них сквозило безумие, и временами я в самом деле верил, что схожу с ума. Быть может, то были своеобразные галлюцинации, поражавшие тех, кто страдал от расстройств памяти? В теории, подсознание может стремиться заполнить столь обескураживающие пробелы псевдовоспоминаниями, тем самым рождая необъяснимые, богатые образами бредовые идеи. Именно так (хотя альтернативная фольклорная теория казалась мне более правдоподобной) считало большинство психиатров, помогавших мне в поисках идентичных случаев и подобно мне дивившихся точности открытых мной совпадений. Они не сочли меня невменяемым, поместив мой недуг в ряд нервных болезней. Мое стремление отследить его причину, подвергнуть его анализу вместо того, чтобы отрицать его или попытаться забыть все случившееся, сердечно поощрялось ими согласно принципам психологии. В особенности я ценил советы тех врачей, что обследовали меня в период моей одержимости иной личностью.

Сперва тревоги мои были связаны не со зрительными галлюцинациями, но с более абстрактными материями, о которых я упоминал выше. Кроме того, глубокий, необъяснимый страх порою охватывал меня при мысли о себе самом. Он пробуждался во мне, когда я видел свое тело, словно я воспринимал его совершенно чужим и невообразимо омерзительным. Опуская взгляд, я видел знакомый мне человеческий облик в неброском сером или синем костюме и странным образом успокаивался, но достигал я этого, лишь преодолев неизмеримый ужас. По возможности я избегал зеркал, а брился исключительно в парикмахерских.

Немало времени прошло, прежде чем я начал связывать свои расстроенные чувства с мимолетными видениями, что все чаще посещали меня. Впервые я уловил подобную зависимость, ощутив искусственную, внешнюю преграду, блокировавшую мои воспоминания. Я догадывался, что обрывочные образы, являвшиеся мне, заключают в себе глубинный, жуткий смысл и связаны с моей сущностью, но благодаря настойчивому потустороннему вмешательству я не мог постичь его, равно как и природу данной связи. Затем изменилось мое ощущение времени, и я отчаянно пытался соотнести фрагменты своих снов с пространственно-временным порядком.

Сперва эти проблески видений порождали во мне не страх, а удивление. Мне казалось, что я нахожусь в грандиозном зале, где величавые своды терялись в непроглядном сумраке над головой. Я не понимал, в каком месте и в какой эпохе я оказался, но подобный принцип повсеместно использовали древние римляне при возведении арок. Колоссальные окна были круглыми, двери – высокими, арочными, а пьедесталы и столы по высоте равнялись привычным для нас комнатам. Вдоль стен простирались полки из темного дерева, где стояли неимоверные фолианты, чьи переплеты были испещрены незнакомыми символами. Обнаженную каменную кладку покрывала криволинейная, математически точная, прихотливая резьба; встречались высеченные надписи с теми же символами, что виднелись на огромных книгах. Чудовищные блоки из темного гранита были сложены по мегалитическому типу: вогнутое основание верхних примыкало к выпуклой вершине нижних. Стульев не было, но на широких пьедесталах громоздились книги, бумаги и нечто, напоминавшее письменные принадлежности – странного вида сосуды из фиолетового металла и стержни с запятнанными концами. Несмотря на то что пьедесталы были весьма высоки, иногда я смотрел на них сверху вниз. На некоторых стояли большие светящиеся хрустальные шары, служившие лампами, и неизвестные механизмы из стеклянных трубок и металлических рычагов. На застекленных окнах стояли прочные решетки. Хотя я не осмеливался приближаться к ним и заглядывать в них, я мог различить отдельные кроны древовидных папоротников. Пол был сложен из массивных восьмигранных плит; ни ковров, ни драпировок в зале не было.

Позднее в своих снах я видел, как перемещаюсь вдоль циклопических каменных коридоров, вверх и вниз по монструозным гранитным галереям. Лестниц нигде не было видно, а коридоры были шириной не менее тридцати футов. Некоторые из зданий, сквозь которые я проплывал, терялись в небе – должно быть, их высота составляла тысячи футов. Под ними находились многоуровневые черные подземелья, куда вели вечно запертые люки, опечатанные металлическими накладками, – я смутно догадывался, что за ними таится некая угроза. Должно быть, я был здесь в качестве пленника; на всем, куда падал мой взгляд, лежала печать ужаса. Я чувствовал, что лишь спасительное незнание хранит мой разум от тех тайн, что скрывались за насмешливыми кривыми линиями иероглифов на стенах.

Спустя еще немного времени мне открылись виды за колоссальными круглыми окнами, и я побывал на титанической плоской крыше с удивительными садами, обширным пустырем и высоким зубчатым каменным парапетом, где кончались наклонные галереи. Гигантские здания с садами стояли вдоль мощеных дорог в двести футов шириной, простираясь на многие лиги вокруг. Они разительно отличались друг от друга, но лишь немногие были меньше, чем в пятьсот футов шириной и тысячу футов высотой. Многие из них казались столь колоссальными, что фасады их, должно быть, достигали нескольких тысяч футов, а некоторые были подобны горным вершинам, вздымаясь в серые, влажные небеса. Построены они были преимущественно из камня или бетона; в кладке большинства прослеживалась та же криволинейная геометрия, что и в стенах моей темницы. На плоских, обнесенных все теми же зубчатыми парапетами крышах цвели сады. Иногда встречались террасы или надстройки, а меж садов – широкие пустынные площадки. Что-то двигалось по величественным дорогам, но в ранних видениях я не мог различить, что именно.

Местами мне встречались грандиозные черные цилиндрические башни, что были выше всех прочих зданий. Они не были похожи ни на одно из них и выглядели невероятно древними и ветхими. Они были сложены из причудливых прямоугольных базальтовых блоков, слегка сужаясь к закругленным верхушкам. Ни на одной не было и следа окон или иных отверстий – лишь огромные двери. Некоторые здания, гораздо более низкие, осыпавшиеся под тяжестью веков, в общих чертах напоминали цилиндрические башни. В этих грудах неправильных прямоугольных глыб гнездился ужас, и, подобно запечатанным люкам, их окружала зловещая аура.

Сады, что виднелись повсюду, были пугающе невероятными – невиданные, незнакомые растения склонялись над широкими тропами, вдоль которых стояли монолиты, покрытые искусной резьбой. Преобладали папоротникообразные растительные формы – некоторые были зелеными, иные же бледными, как грибы. Меж ними возвышались призрачные хвощи, чьи стволы напоминали бамбук и были необычайно высокими. В низком, гротескном темно-зеленом подлеске плотно кустились саговниковые и росли хвойные деревья. В геометрически правильных клумбах, рассыпанных среди зарослей, были высажены маленькие, бледные, неизвестные мне цветы. На некоторых террасах и в садах на крышах виднелись крупные, яркие, почти что отталкивающие соцветия; видимо, их вывели искусственно. Грибы немыслимых размеров, форм и цветов пестрили здесь, располагаясь по определенной схеме, свидетельствуя о наличии неизвестной, но хорошо развитой культуры садоводства. Сады на земле были обширнее, и в них прослеживалось стремление сохранить природный беспорядок, но растения на крышах были высажены с большим тщанием и фигурно подстрижены.

Волглое небо почти всегда было скрыто за облаками; иногда я становился свидетелем поражающих воображение ливней. Впрочем, иногда выглядывало солнце, казавшееся непривычно большим, и луна, чьи пятна располагались несколько иначе, чем я привык видеть. Крайне редко небо было совершенно чистым, и я наблюдал созвездия, практически незнакомые мне. Иногда в них я мог различить знакомые очертания, но они редко точь-в-точь повторяли те, что я встречал прежде; по положению тех, что были мне известны, я предположил, что, должно быть, нахожусь в южном земном полушарии, близ тропика Козерога. Жаркий горизонт всегда был едва различим, но я видел, что вокруг города раскинулись необъятные джунгли папоротникообразных, каламитов, лепидодендронов и сигиллярий, глумливо качавших фантастическими кронами в дымке испарений. Время от времени мне казалось, что в небе наблюдается некое движение, но определить его источник в моих ранних видениях не представлялось возможным.

К осени 1914 года в своих снах я иногда непостижимым образом парил над городом и его окрестностями. Я видел бесконечные дороги, что шли сквозь буйные заросли зловещих деревьев с пестрой, желобоватой и пятнистой корой, минуя столь же поразительные города, как тот, которым я постоянно грезил. Я видел невообразимые сооружения из черного и переливчатого камня на полянах и в пролеске, где царил вечный сумрак, пересекал мощеные броды над влажной тьмой болот с абсолютно неразличимой, гротескной растительностью. Однажды я увидел, как на много миль вокруг рассыпались истрепанные временем базальтовые руины, чья архитектура напоминала немногочисленные слепые башни с закругленными вершинами в городе, столь часто являвшемся мне во сне. Однажды мне открылось море – бескрайняя гладь в облаках пара, лежавшая за колоссальными каменными пирсами гигантского города с куполами и арками. Массивные, бесформенные, неведомые тени проплывали над ним; местами виднелись необыкновенные фонтаны.

III

Как я уже говорил, эти невероятные видения не сразу приобрели пугающий оттенок. Несомненно, что многие видели куда более странные сны, сотканные из бессвязных обрывков их повседневной жизни, образов и прочтенных книг, фантастически преображавшихся благодаря бесконтрольным причудам дремавшего сознания. Какое-то время все это казалось мне естественным, хотя раньше я никогда не был склонен видеть столь необычные сны. Я убеждал себя в том, что истоки их ненормальности кроются в неисчислимом множестве обыденных явлений и в них частично отражаются общеизвестные книжные сведения о флоре и жизни доисторического мира пермского и триасового периодов за сто пятьдесят миллионов лет до нашей эры. Однако по прошествии нескольких месяцев со все возрастающей силой начала проявляться их жуткая первооснова. Именно тогда мои сны столь безошибочно стали приобретать вид воспоминаний, и тогда же мой разум начал связывать их со смутным, все возрастающим беспокойством: ощущением заблокированной памяти, своеобразным восприятием времени, чувством тошнотворной подмены моей личности с 1908 по 1913 год и, значительно позже, необъяснимым отвращением к самому себе.

Когда сны начали дополняться определенными отчетливыми деталями, страх мой возрос тысячекратно, и в октябре 1915 года я решил, что должен что-то предпринять. Тогда я принялся тщательно исследовать схожие случаи амнезии и галлюцинаций, чувствуя, что, сумев сделать объект своих переживаний предметным, смогу высвободиться из пут душевных волнений. Впрочем, как уже упоминалось, вначале результаты оказались почти прямо противоположными. Я был весьма встревожен, обнаружив, что чужие сны в точности повторяли мои собственные; некоторые случаи были столь давними, что у их субъектов не могло быть и речи о каком-либо глубоком знании геологии, а следовательно, и представлений о том, как выглядели древние ландшафты. Более того, многие сообщения изобиловали вселяющими ужас подробностями и пояснениями, связанными с видами величественных зданий, садов, джунглей и другими вещами. Эти зрелища, равно как и смутные образы, сами по себе навевали дурноту, но намеки и утверждения остальных сновидцев отдавали безумием и богохульством. Худшим было то, что в моей собственной псевдопамяти пробуждались все более бредовые видения и отголоски грядущих откровений. И все же по большей части доктора поддерживали меня в моих исканиях.

Я принялся за систематическое изучение психологии, и мой сын Уингейт, впечатленный подобным усердием, последовал моему примеру, в итоге приведшему его к ныне занимаемой профессорской должности. В 1917 и 1918 годах я прослушал специальный цикл лекций в Мискатонике. В то же время я неустанно штудировал труды по медицине, истории и антропологии, посещал библиотеки в далеких странах и даже ознакомился с запретными, богопротивными томами, вместилищами древних знаний, к которым питала столь подозрительный интерес моя вторая личность. К некоторым из последних я обращался в период амнезии и был немало напуган заметками и явными исправлениями, сделанными на их полях, так как странная форма и манера письма казались нечеловеческими.

По большей части язык заметок соответствовал языку, на котором были написаны эти книги; каждый из них автор хорошо знал, но в рамках академического формализма. Одно из примечаний в Unaussprechlichen Kulten фон Юнцта было совершенно иного рода. Оно было написано теми же чернилами, что и исправления на немецком, но криволинейными иероглифами, и почерк явно не принадлежал человеку. Эти символы безошибочно напомнили мне те, что я уже видел в своих снах, когда на миг мне казалось, что я понимаю написанное или вот-вот вспомню их значение. Слова библиотекарей окончательно ввергли меня в бездну смятения: основываясь на предыдущих наблюдениях и записях в журнале выдачи указанных книг, все они уверяли, что пометки были сделаны мной в то время, когда моим сознанием владел некто иной. Отмечу, что я не знал ни одного из тех трех языков, как не знаю и сейчас.

Собирая воедино разрозненные сведения из старинных и современных источников по антропологии и медицине, я обнаружил, что мифы и галлюцинации сплетались в довольно убедительную картину, масштабы и дикость которой поражали воображение. Я утешался лишь тем, что эти легенды были неимоверно древними. Оставалось лишь догадываться, что за утерянное знание скрывалось за образами мира времен палеозоя и мезозоя, дошедшими до нас благодаря мифам. Таким образом, имелось основание для появления устойчивых галлюцинаций. Вне всякого сомнения, случаи амнезии формировались по единому мифологическому образцу, но впоследствии фантастические наслоения мифов повлияли на страдавших от мнестических расстройств, причудливо окрасив их конфабуляции. В период заболевания я сам услышал и прочел все эти легенды – все результаты моих поисков подтверждали это. Не было ли естественным то, что впоследствии мои сны и волнующие впечатления сформировались благодаря воспоминаниям, доставшимся мне от второй личности? Некоторые мифы были прочно связаны с туманными преданиями о мире, где еще не ступал человек, в особенности с индуистскими текстами, вошедшими в современные теософские учения, где упоминались невероятные бездны времени.

Доисторические мифы и современные галлюцинации объединяло утверждение, гласившее, что человечество – лишь одна из высокоразвитых рас, господствовавших на нашей планете в течение ее истории, большей частью неизвестной нам, и, возможно, наименее развитая из них. Также в них содержались намеки на немыслимых существ, возводивших башни до самых небес и познавших все тайны природы еще до того, как первый земноводный предок человека выбрался из горячего моря триста миллионов лет назад. Некоторые явились со звезд, иные же были ровесниками самого космоса, были и те, что происходили от земных бактерий, столь же далеких от первых бактерий нашего жизненного цикла, сколь мы далеки от них. Речь шла о временных промежутках в миллиарды лет и связях с другими галактиками и вселенными. Действительно, тогда не существовало времени в привычном для нас понимании.

Но в большинстве преданий и видений фигурировала раса, возникшая относительно недавно, представители которой имели престранный вид, отличный от всех форм жизни, известных современной науке, и существовали за пятьдесят миллионов лет до появления человека. Говорилось, что эта раса была величайшей из всех, так как лишь этим созданиям была подвластна тайна времени. Они знали обо всем, что было, и обо всем, что должно было случиться на Земле, проецируя в прошлое и будущее сознание своих представителей, обладавших наиболее проницательным умом, даже сквозь бездны в миллионы лет, изучая все знания, накопленные в ту или иную эпоху. Происхождение всех преданий о пророках, в том числе и в мифологии людей, связано с достижениями этой расы.

В ее необъятных библиотеках хранились иллюстрированные книги, заключавшие все земное знание – всю историю и описание всех рас, населявших Землю в прошлом и будущем, все об их искусстве, достижениях, языках и психологии. Из этого знания, простиравшегося в вечность, из каждой эпохи, у каждой цивилизации Великая Раса заимствовала достижения мысли, искусства и технологии, способные ей пригодиться. Знание о прошлом она получала, проецируя сознание по закрытому каналу вне известного спектра чувств, что было труднее, чем заглянуть в будущее.

Способ получения знаний о будущем был более легким и материальным. При помощи определенных приборов сознание переносилось вперед во времени, экстрасенсорно нащупывая неясный путь, пока не достигало нужного периода. После предварительных испытаний оно завладевало телом наиболее подходящей разумной формы жизни, внедряясь в ее мозг и вступая с ним в резонанс, в то время как разум хозяина отправлялся в эпоху пришельца, занимая его тело, пока процесс не обратят вспять. Находясь в будущем, в теле носителя, разум захватчика вел себя как представитель той расы, чей внешний облик теперь носил, и в кратчайшие сроки стремился собрать все сведения о выбранной эпохе, всех накопленных знаниях и технологических достижениях.

Тем временем изгнанный разум, заняв тело захватчика, тщательно охранялся. Ему не позволяли причинить вред занятому телу, а специально обученные допросчики выуживали из него все, что ему было известно. Часто с допрашиваемым разговаривали на его собственном языке, в случае если он был знаком им в результате предыдущих исканий в будущем. Если разум принадлежал существу, язык которого Великая Раса не могла воспроизвести физически, изготавливались хитроумные устройства, проигрывавшие его речь подобно музыкальному инструменту. Тела представителей Великой Расы выглядели как гигантские складчатые конусы десяти футов высотой, эластичные конечности толщиною в фут, тянувшиеся из их вершин, несли на себе голову и органы осязания. Они общались, щелкая и скрипя гигантскими лапами или когтями на концах двух из четырех конечностей, а перемещались, расширяя и сжимая клейкое десятифутовое основание тела.

Когда удивление и возмущение пленника стихали и когда (при условии, что его прежнее тело значительно отличалось от облика Великой Расы) он переставал страшиться своей новой незнакомой оболочки, ему позволялось осмотреться и приобщиться к чудесам и мудрости, ведомым его вытеснителю. С определенными предосторожностями и в обмен на некоторые услуги ему дозволялось странствовать по всему обитаемому миру на титанических воздушных летательных аппаратах или огромных подобиях судов на атомных двигателях, передвигавшихся по величественным дорогам, и свободно изучать библиотечные архивы с записями о прошлом и будущем планеты. Так многие пленники мирились со своей участью, ведь для столь проницательных умов высшей жизненной целью, несмотря на подстерегающие бездны безмерного ужаса, является разгадка земных тайн – закрытых глав неизмеримо далекого прошлого и головокружительных вихрей будущих лет, включая те времена, до которых им не суждено дожить.

Время от времени некоторым заключенным разрешалось встречаться с пленниками, чей разум прибыл из будущего, чтобы обмениваться мыслями с тем, кто жил за сотни и тысячи миллионов лет до или после них. Каждого принуждали составить подробный отчет о себе и собственной эпохе на своем языке; эти документы хранились в обширных центральных архивах.

К сказанному можно добавить, что иные пленники пользовались куда более обширными привилегиями, нежели большинство, но участь их была печальна. Из собственных тел их изгнали навечно, когда наиболее одаренные умы Великой Расы стремились избежать близящейся смерти, переместившись в будущее. Подобные злополучные создания встречались не так часто, как можно было бы ожидать, так как особи Великой Расы жили так долго, что их жизнелюбие иссякало – особенно среди наиболее выдающихся умов, способных к проекции сознания. Многие случаи внезапной и длительной перемены личности, отмеченные в позднейшее время, включая историю человечества, связаны именно с безвозвратной подменой сознания.

В случае замещения сознания с исследовательской целью, когда захватчик получал все необходимые сведения из будущего, он конструировал аппарат, подобный тому, что отправил его в путь, и обращал процесс проекции вспять. Он вновь оказывался в собственном теле и собственном времени, а вытесненный разум возвращался в свое тело, в то будущее, к которому принадлежал. Процесс был необратимым лишь в случае гибели одной из телесных оболочек. Разумеется, тогда разум исследователя, как и тех, что обманули смерть, вынужден был жить в чужом теле, либо вытесненный разум обречен был доживать свой срок в эпоху Великой Расы.

Эта судьба была не столь ужасна, если плененный разум тоже принадлежал одному из Великой Расы, и подобное встречалось нередко, так как на всем протяжении своей истории она была весьма заинтересована в собственном будущем. Число умирающих изгнанников было весьма невелико, в основном потому, что строжайшее наказание ждало отживающих свой век, осмелившихся переместить свое сознание в тело родственной особи, жившей в будущем. При помощи той же ментальной проекции разум нарушителя, вселившийся в новое тело, подвергали исполнению приговора – иногда его переселяли в прошлое насильно. Сложные случаи замещения разума исследователем, или умов, плененных в различных эпохах прошлого, подлежали тщательной коррекции. Со времени открытия проекции сознания в каждой эпохе небольшой, но хорошо узнаваемый элемент популяции состоял из явившихся из прошлого умов Великой Расы, пребывавших в занимаемых телах в течение краткого или длительного периода.

Когда плененное сознание возвращалось в собственное тело, назад в будущее, все знания, полученные им в эпоху Великой Расы, стирались посредством сложного гипнотического вмешательства, так как столь великое знание, перемещенное во времени, вызывало определенные нежелательные последствия. Редкие случаи обратного перемещения без стирания памяти служили – как послужат и в будущем – причиной великих бедствий. В древних преданиях говорилось о двух таких случаях, благодаря которым человечество и узнало о Великой Расе. Из прямых материальных доказательств их существования в эпоху, отстоящую от нашей на миллиарды лет, остались лишь развалины некогда великих городов в потаенных уголках земли и под толщей вод и частично сохранившиеся тексты внушающих страх Пнакотических Рукописей.

Таким образом, вытесненное сознание возвращалось в свое время с полустертыми, фрагментированными воспоминаниями о том, что происходило с ним с момента пленения. Все, что могло быть стерто из памяти, стиралось, и в большинстве случаев в ней оставались лишь тени смутных видений в пустоте, простиравшейся до первого перемещения. Некоторые могли вспомнить больше, и благодаря случайному слиянию воспоминаний в будущем порой звучали отголоски запретного прошлого. Пожалуй, это знание хранилось в памяти культов и сект на протяжении всей истории. В «Некрономиконе» содержались упоминания о культе, члены которого иногда помогали тем, чей разум вернулся из эпохи Великой Расы сквозь бездны времени.

Тем временем познания Великой Расы стали почти безграничными, и она обратила свои искания к разумным существам с других планет, исследуя их прошлое и будущее. Наряду с этим она пыталась узнать о тайнах древности и происхождении черной планеты в далеком космосе, мертвой уже тысячи тысяч лет, откуда явился ее разум – сознание Великой Расы было много старше ее телесного облика. То были существа родом из древнего, гибнущего мира, чья непревзойденная мудрость сподвигла их на поиски нового мира, сулившего их роду долгую жизнь, и совершить массовое переселение сознаний в тела созданий конической формы, населявших нашу планету миллиард лет назад. Так на Земле появилась Великая Раса, а мириады изгнанников отправились навстречу ужасной смерти в чужих телах. Позднее она вновь столкнется с угрозой гибели, но вновь сумеет выжить, переселив сознание самых достойных из ее рода в тела тех, чье существование продлится намного дольше.

Все это лежало в основе легенд, мешавшихся с галлюцинациями. Около 1920 года мои исследования сложились в довольно ясную общую картину, и напряжение, владевшее мной с момента их начала, слегка ослабло. В конце концов, несмотря на мои фантазии, подогреваемые слепыми эмоциями, не могло ли найтись готового объяснения феномену моего заболевания? Случай мог направить мой разум на поиски темного знания в период амнезии – а ведь тогда я изучал запретные предания и встречался с членами древних, зловещих культов. Очевидно, что, когда я пришел в себя, это послужило основой для моих сновидений и усилило тревожность. Что же касается вменяемых мне библиотекарями заметок на полях, состоявших из виденных мною во сне иероглифов и слов на незнакомых языках – я легко мог овладеть поверхностным знанием языков в измененном состоянии сознания, тогда как иероглифы, несомненно, стали порождением моей фантазии, разыгравшейся под впечатлением от древних преданий, и лишь затем вплелись в образы, являвшиеся мне. Пытаясь прояснить отдельные детали, я говорил с лидерами известных культов, но так и не смог связать воедино все, что узнал.

Временами схожесть случаев амнезии, наблюдавшихся в столь отдаленные друг от друга эпохи, беспокоила меня так же, как и когда я впервые обнаружил это, но, с другой стороны, эта тревожная фольклорная традиция в прошлом была куда более обобщенной, нежели в наши дни. Быть может, остальным жертвам этого заболевания, столь схожего с тем, что поразило меня, были хорошо знакомы легенды, о существовании которых я узнал, лишь когда проявились его симптомы? Теряя память, они ассоциировали себя со сказочными существами из семейных преданий, вторгавшимися в тела людей, лишая их разума, и отправлялись на поиски знаний, что могли унести в свое выдуманное прошлое, где не существовало людей. Когда они вновь обретали память, запускался обратный ассоциативный процесс, побуждающий их считать себя уже не захватчиками, но жертвами. Таким образом, сны и конфабуляции следовали устоявшейся мифологической традиции.

Несмотря на кажущуюся неуклюжесть подобного объяснения, в конце концов оно вытеснило из моих мыслей все остальные – по большей части из-за того, что другие теории были неубедительными. Кроме того, со мной постепенно согласились многие из именитых психиатров и антропологов. Чем больше я размышлял над этим, тем более убедительными казались мне собственные доводы, пока, наконец, я не возвел из них прочные бастионы, хранившие меня от назойливых снов и видений. Что с того, если я вижу нечто странное ночами? Это лишь отражение прочтенного и услышанного мной. А как же мои страхи, искаженное восприятие и псевдовоспоминания? То были лишь отголоски мифов, о которых я узнал, будучи больным. Ничто из того, что мне снилось, ничто из того, что я чувствовал, не могло быть действительно значимым.

Вооружившись подобной концепцией, я значительно укрепил свои душевные силы, хотя мои сны принимали все менее абстрактный характер, посещали меня все чаще и обрастали все более пугающими деталями. В 1922 году я ощутил, что вновь способен работать на постоянной основе, и нашел применение своим новым знаниям, согласившись преподавать психологию в университете. Моя старая кафедральная должность давно была отдана другому достойному кандидату, к тому же методы преподавания экономики были уже далеко не те, что в мои лучшие годы. В те дни мой сын только приступил к последипломному обучению, благодаря которому ныне стал профессором, и мы немало времени провели в совместных трудах.

IV

Тем не менее я продолжал тщательно изучать свои странные, яркие видения, что так часто посещали меня во сне. Я полагал, что подобный дневник наблюдений приобретет необычайную ценность в глазах психиатров. То, что являлось мне, чрезвычайно напоминало воспоминания, хоть я и боролся с этим чувством, причем небезуспешно. Все эти иллюзии я описывал, как нечто реальное, но вне контекста они воспринимались мной как паутина кошмаров, подстерегавших в ночи. В повседневных разговорах я всячески избегал упоминаний о них, но слухи об этом все же возникали в моем окружении, порождая разнообразные догадки о состоянии моей психики. Забавным было то, что эти домыслы распространялись среди обывателей, а не врачей или психиатров.

Из всех снов, что являлись мне после 1914 года, я упомяну лишь некоторые, так как с их полным и подробным списком может ознакомиться любой из усердных студентов. Очевидно, с течением времени оковы моей психики ослабли, так как масштаб видений многократно возрос. Впрочем, все они были не чем иным, как разрозненными фрагментами, не объединенными единым мотивом. В своих снах я постепенно пользовался все большей свободой перемещений. Я плыл по причудливым каменным зданиям, соединенным колоссальными подземными ходами, служившими подобием путей сообщения. Иногда, на самых нижних этажах, мне встречались огромные опечатанные люки, окутанные запретной, зловещей аурой. Я видел грандиозные полигональные бассейны и залы, полные бесчисленных приборов неизвестного назначения. В колоссальных гротах располагались хитроумные машины, чей вид и функции были мне незнакомы и чье звучание я услышал впервые после многих лет сновидений. Должен отметить, что из всех чувств лишь зрение и слух были подвластны мне в этом воображаемом мире.

Но подлинный ужас я познал в мае 1915 года, когда впервые увидел живых существ. Случилось это до того, как благодаря моим изысканиям сквозь призму мифов и описаний аналогичных заболеваний мне открылось то, что я мог ожидать от увиденного. Когда ментальные барьеры начали ослабевать, в различных частях зданий и на улицах я начал различать парообразные силуэты. Постепенно черты их прояснялись, пока, наконец, они не явились мне во всем своем ужасающем облике. То были огромные, переливчатые конусы приблизительно в десять футов высотой и равновеликим основанием, сотканные из ребристой, чешуйчатой, полуэластичной плоти. Из их вершин вперед выдавались четыре гибких цилиндрических конечности, каждая в фут толщиной и такая же ребристая, как коническое тело. Они были способны сокращаться, почти полностью втягиваясь в тело, или же вытягиваться на расстояние до десяти футов. Две из них оканчивались массивными когтями или клешнями. На конце третьей было четыре красных трубчатых отростка. Четвертый нес на себе желтоватый шар неправильной формы, диаметром около двух футов, с тремя большими черными глазами по периметру центральной окружности. На макушке этой головы находились четыре серых стеблеподобных ответвления с отростками, напоминавшими цветы; на нижней ее части покачивались восемь зеленоватых усиков или щупалец. Широкое основание конуса было одето серой пружинистой субстанцией; сжимая и разжимая его, существо передвигалось.

Их действия, вполне безобидные, вселяли в меня куда больший ужас, нежели их облик – нельзя спокойно наблюдать за тем, как чудовища ведут себя подобно людям. Они со знанием дела передвигались по величественным залам, снимали книги с полок и клали их на огромные столы или наоборот, а иногда старательно что-то записывали при помощи стержней, напоминавших ручки, сжимая их в зеленоватых щупальцах, свисавших с головы. Гигантские клешни использовались для переноса книг и общения – речь их состояла из щелкающих и скрипящих звуков. Они не облачались в одежды, но носили подобие ранцев или рюкзаков, закрепленных на верхушке конуса. Обычно голова и шея располагались на том же уровне, но нередко они поднимали ее или опускали ниже. Остальные конечности за ненадобностью покоились по бокам тела, укоротившись до пяти футов. По скорости их чтения, письма и обращению с аппаратами на столах (по всей видимости, управлявшихся силой мысли) я заключил, что их интеллект неизмеримо превосходит человеческий.

Затем я стал видеть их повсюду: они толпились в коридорах и обширных залах, обслуживали исполинские машины в сводчатых подземельях и мчались по просторным дорогам в гигантских автомобилях, напоминавших корабли. Я перестал их бояться, так как они совершенно естественно вписывались в окружающий мир. Стали проявляться их индивидуальные особенности; некоторые держались несколько замкнуто. Выглядели они одинаково, но друг от друга и от остальной массы они отличались жестами и повадками. Сквозь пелену сновидений мне казалось, что они почти все время что-то писали, но никогда не использовали привычное для большинства особей криволинейное иероглифическое письмо. Мне даже почудилось, что несколько раз я заметил, как кое-кто пишет знакомыми латинскими буквами. Почти все они работали куда медленнее остальных существ.

Все это время я сам принимал участие в этих снах в качестве бестелесного сознания и мог видеть куда больше, чем собственными глазами; мне была дарована полная свобода передвижения, но в пределах улиц и разрешенной скорости. Признаки наличия собственного тела не тревожили меня вплоть до августа 1915 года. Слово тревожили я употребляю намеренно, поскольку первая фаза восприятия своего тела в сновидениях была связана с абстрактным, нескончаемым ужасом. В течение некоторого времени во сне я старался не смотреть на свою телесную оболочку, и я помню, сколь рад был полному отсутствию зеркал в причудливых залах. Больше всего меня беспокоило то, что на столы высотой не менее чем в десять футов я смотрел сверху, а не снизу.

Однако патологическое искушение все сильнее завладевало мной, и в одну из ночей я более не мог ему противиться. Вначале я не смог ничего разглядеть. Мгновение спустя я осознал, что причиной тому была невероятная длина моей шеи, несущей голову. Втянув ее и взглянув строго вниз, я увидел чешуйчатое, складчатое, переливчатое коническое тело десяти футов в ширину и высоту. Именно тогда я разбудил половину Аркхэма безумным воплем, вырвавшись из плена видений.

Лишь спустя несколько недель кошмарных повторных попыток я сумел наполовину смириться со своим чудовищным обликом. Обретя тело, в своих снах я передвигался среди незнакомых мне существ, листая ужасные книги, стоявшие на полках, которым не было конца, и часами писал за огромными столами при помощи пера, сжимаемого зелеными щупальцами, свисавшими с моей головы. Память моя сохранила обрывки прочитанного и записанного. То были немыслимые хроники иных миров и вселенных и сведения о бесформенной жизни вне вселенских пределов. Я помню сказания о странных существах, населявших мир в давно позабытом прошлом, и пугающие записи об уродливых, наделенных разумом тварях, что придут на смену вымершему человечеству миллионы лет спустя. Мне открылись тайны человеческой истории – те, о которых не мог помыслить ни один из современных ученых. Большинство записей было сделано при помощи иероглифов, которые я изучил при помощи гудящих машин – этот язык был агглютинативным, и корневая система его была отличной от любого из человеческих. Тома, в которых я не знал ни слова, я изучал с использованием тех же аппаратов. Крайне редко мне встречались книги на знакомых языках. Немалую помощь мне оказали необычайно искусные иллюстрации, попадавшиеся в тексте или бывшие частью отдельных альбомов. Также я постоянно работал над историей своего времени на английском языке. После пробуждения я помнил лишь бессмысленные обрывки незнакомых языков, изученных мной во снах, но цельные фрагменты истории не исчезли из моей памяти.

Еще до того как мое вновь обретенное «я» узнало о древних мифах, что, без сомнений, служили причиной видений, я узнал, что окружавшие меня создания принадлежали к величайшей из населявших землю рас, познавшей тайны времени и пославшей свой разум на разведку в каждую из земных эпох. Также я знал, что был пленником в то время, как иной разум управлял моим телом, и что некоторые из созданий также были носителями вытесненных сознаний. Я общался с этими изгнанниками изо всех уголков Солнечной системы на странном языке, используя свои клешни.

Я говорил с жителем планеты, известной нам под именем Венера, разумом из времен, отстоящих от нас на бессчетные годы, и с обитателем одной из лун Юпитера, жившим за шесть миллионов лет до нашей эры. Из земных разумов я встречался с крылатым, звездоголовым, полурастительным обитателем Антарктики времен палеогена; другой был из народа рептилий сказочной Валусии; третий принадлежал к покрытым шерстью дочеловеческим гиперборейцам, поклонявшимся Цатоггуа; еще один был из омерзительных Тчо-Тчо; двое были арахнидами, обитавшими на Земле в последние годы ее существования; пятеро – панцирными жесткокрылыми, что пришли на смену людям, в тела которых однажды Великая Раса, столкнувшись с ужасной опасностью, переместит наиболее достойные из своих умов; остальные пленники были людьми из разных эпох.

Я говорил с Йиань-Ли, философом из жестокой империи Цан-Чань, грядущей в 5000 году н. э; с полководцем большеголовых бронзовокожих людей, населявших Африку за пятьдесят тысяч лет до Христа; с Бартоломео Корси, флорентийским монахом из двенадцатого века; с царем Ломара, жуткого полярного края, что правил в нем за сто тысяч лет до набега приземистых желтолицых инутов, явившихся с запада; с Нуг-Сотом, чародеем из числа черных захватчиков 16 000 лет до н. э; с римлянином по имени Тит Семпроний Блез, квестором времен правления Суллы; с Хефнесом, египтянином из 14-й династии, поведавшим мне чудовищную тайну Ньярлатотепа; со жрецом периода расцвета Атлантиды; с Джеймсом Вудвиллом, джентри из Саффолка времен Кромвеля; с придворным астрономом Перу до владычества инков; с австралийским физиком Невилом Кингстон-Брауном, который умрет в 2518 году; с архимагом земли Ихе, поглощенной водами Тихого океана; с Теодотидом, греко-бактрийским чиновником из третьего века до Рождества Христова; со стариком по имени Пьер-Луи Монманьи, жившим при Людовике XIII; с Кром-Йа, предводительствовавшим киммерийцами за 15 000 лет до н. э; остальные мои собеседники были столь многочисленны, что моя память была не в силах удержать все поразительные тайны и непостижимые знания, полученные от них.

Каждое утро я лихорадочно пробуждался, отчаянно пытаясь подтвердить или опровергнуть все, что узнал, сопоставляя это с достижениями современного человечества. Известные факты приобретали новые оттенки, и я дивился фантастическим снам, столь удивительно дополнявшим известную нам историю и науку. Я содрогался при мысли о том, что может таить прошлое, и тех угрозах, что скрывало будущее. То, о чем говорили создания, что придут на смену человечеству, так повлияло на меня, что я не осмелюсь упоминать об этом. После нас будут править жесткокрылые, чьи тела займут лучшие из Великой Расы, когда ужасный рок возобладает над стареющим миром. Позже, когда жизненный цикл Земли подойдет к концу, перемещенные умы Великой Расы вновь совершат переселение сквозь пространство и время – в луковичных растительных обитателей Меркурия. Но и после их ухода на Земле останется жизнь, что будет упорно цепляться за остывающую планету, зарываясь все глубже и ближе к таящему ужас земному ядру, вплоть до самого конца.

А пока в своих снах я беспрестанно трудился над историей своей эпохи – отчасти по своей воле, отчасти из-за обещанных привилегий в использовании библиотечных архивов и большей свободы передвижения. Она должна была занять место в необъятном главном архиве Великой Расы, располагавшемся под землей близ центра города – я часто бывал там, работая и сверяясь с источниками. Титаническое хранилище должно было выстоять, пока жива была Великая Раса, выдержать любые природные катаклизмы и превосходило все остальные здания по прочности, напоминая колоссальную гору.

Записи велись от руки либо печатались на больших, удивительно прочных листах из целлюлозного волокна, переплетались в тома, раскрывавшиеся сверху вниз; каждый из них хранился в отдельном контейнере из необычного, легчайшего нержавеющего сероватого металла, украшенном геометрически правильными узорами с названием книги, начертанным криволинейными иероглифами Великой Расы. Контейнеры располагались рядами в прямоугольных сейфах из того же металла, напоминавших полки и запиравшихся при помощи замысловатой вращающейся ручки. Моей истории отвели место на самом нижнем уровне, в ряду позвоночных – в этой секции находились сведения о культуре человечества и расах, предшествовавших его господству, – рептилиям и существам, покрытым шерстью.

Ни в одном из снов мне не открылась полная картина повседневной жизни того мира. Я видел лишь ее туманные, разрозненные фрагменты, причем без определенного порядка. К примеру, у меня осталось весьма смутное представление о том, где и как я жил, хотя мне кажется, что у меня была собственная комната с высокими каменными стенами. Постепенно с меня снимали налагаемые на пленников запреты, и в некоторых снах я путешествовал по дорогам, проложенным сквозь могучие джунгли, бывал в незнакомых городах и исследовал грандиозные руины слепых башен из черного камня, которых в ужасе сторонилась Великая Раса. Я помню длительные морские путешествия на невероятно быстрых гигантских многопалубных кораблях и полеты над дикими землями в закрытых вытянутых летательных аппаратах, поднимаемых и спускаемых при помощи электромагнитной репульсии. За безбрежным теплым океаном лежали другие города Великой Расы, а на одном из далеких континентов я видел примитивные поселения крылатых чернорылых существ, что будут править Землей после того, как Великая Раса совершит массовое переселение сознаний в будущее, спасаясь от надвигающейся чудовищной беды. В ландшафте преобладали равнины, буйствовала растительность. Редко встречавшиеся мне горы были невысокими и обычно носили следы вулканической активности.

Об увиденных мною животных я мог написать несколько томов. Все они были дикими, так как цивилизация Великой Расы была механистической, давно отказавшись от домашних животных; пища была растительной или синтезированной. Исполинские неуклюжие рептилии плескались в дышащих паром трясинах, хлопали крыльями в тяжелом воздухе или пускали фонтаны в морях и озерах; как мне казалось, среди них я различал и меньших, архаических предков многих форм жизни: динозавров, птеродактилей, ихтиозавров, лабиринтодонтов, рамфоринхов, плезиозавров и прочих созданий, известных мне по палеонтологическим источникам. Ни птиц, ни млекопитающих среди них распознать мне не удалось.

Земля и болота кишели змеями, ящерицами и крокодилами, а мириады насекомых сновали среди густых зарослей. Далеко в море скрывались неведомые существа, извергавшие гигантские пенистые фонтаны в насыщенные паром небеса. Однажды на борту огромной субмарины, оснащенной фонарями-искателями, я спустился в глубины океана, где видел невыразимо чудовищных тварей неправдоподобной величины, руины невероятных затонувших городов; повсюду в изобилии встречались криноидеи, брахиоподы, кораллы и рыбоподобные.

Из своих снов я почерпнул не так уж много информации о физиологии, психологии, обычаях и детальной истории Великой Расы, и многие из разрозненных сведений, приводимых здесь, я позаимствовал из древних преданий и иных источников. Разумеется, со временем мои исследования догнали и во многом опередили сновидения, и мне были известны значения некоторых фрагментов сна еще до того, как я их увидел; впоследствии это подтверждалось в ходе моих исканий. Все это породило во мне утешительную веру в то, что схожие исследования, проведенные второй личностью, послужили источником целой плеяды ужасных конфабуляций.

В своих снах я переносился примерно на сто пятьдесят миллионов лет назад, когда палеозойская эра сменялась мезозойской. Существа, тела которых заняла Великая Раса, не породили ни одной эволюционной ветви, в том числе известной науке, являясь удивительным, весьма однородным высокоадаптированным организмом, совмещавшим свойства растений и животных. Уникальный клеточный метаболизм почти не давал им уставать и полностью исключал потребность в сне. Питание, поглощаемое ими при помощи красных трубок на конце одной из гибких конечностей, всегда было полужидким и во многом разительно отличалось от пищи животного мира. Они обладали двумя из привычных нам чувств – зрением и слухом; слышали они благодаря выростам на голове, напоминавшим цветы, а множество остальных чувств было непостижимо даже разуму пленника, оказавшегося в этом теле. Три глаза располагались так, что предел обзора был куда выше человеческого. Их кровь напоминала густой темно-зеленый гной. Размножались они бесполым способом, а именно используя скопление семян или спор в нижней части тела, способных развиваться лишь в водной среде. Для выращивания молодняка применялись большие, неглубокие резервуары, но их использовали редко – средняя продолжительность жизни представителя Великой Расы составляла четыре-пять тысяч лет.

Дефективные особи выбраковывались, как только обнаруживались отклонения в их развитии. Заболевания и приближение смерти распознавались визуально, так как Великой Расе неведомо было ни ощущение боли, ни чувство осязания. Мертвых сжигали, вознося им соответствующие почести. Я уже упоминал, что иногда наиболее выдающиеся умы избегали смерти, проецируя свое сознание в будущее, но подобное происходило нечасто. В таком случае с изгнанником из будущего обращались со всевозможной учтивостью, пока была жива его новая, незнакомая телесная оболочка.

Государственное устройство Великой Расы представляло собой вольный союз, или объединенную нацию, с привычными институтами власти, делившийся на четыре административно-территориальных единицы. Политико-экономической системой каждой из них являлся своего рода фашистский социализм с рациональным распределением основных ресурсов; средоточием власти был небольшой правящий совет, члены которого избирались голосованием всех, прошедших особые образовательные и психологические испытания. Семейная организация не имела особого значения, но единородные особи поддерживали связь друг с другом, и родители обычно принимали участие в воспитании своих детей.

Сходство с человеческим мировоззрением и общественной организацией в наибольшей степени проявлялось в областях, где доминировали чисто абстрактные понятия, или тех, где речь шла о базовых, неспецифических потребностях, присущих всей органической жизни вообще. Несколько общих черт привносило сознательное заимствование, так как, исследуя будущее, Великая Раса перенимала все, что находила привлекательным. Развитая и высокомеханизированная промышленность не требовала от граждан активного участия; избыток свободного времени посвящался разнообразному интеллектуальному и эстетическому досугу. В своем развитии их наука достигла всех возможных высот, а искусство являлось неотъемлемой частью жизни, хотя в том периоде, к которому относились мои сны, оно уже миновало свой апогей. Технологический прогресс постоянно поддерживался благодаря борьбе за выживание и стремлению сохранить облик величественных городов в условиях интенсивных тектонических процессов, сотрясавших Землю в те далекие дни.

Количество преступлений было на удивление малым ввиду высокой эффективности охраны общественного порядка. В числе наказаний были лишение привилегий, содержание под стражей до смертной казни или причинение психических страданий; все они применялись лишь после тщательного изучения мотивации поведения преступника. В последние несколько тысяч лет военные конфликты были в основном междоусобными, но иногда отражались нападения рептилий и восьминогих захватчиков; довольно редко велись опустошительные войны против крылатой звездоголовой Старой Расы, обитавшей на территории современной Антарктиды. Неисчислимая армия, вооруженная аппаратами, генерировавшими мощнейшие электрические разряды, постоянно находилась в боевой готовности по причинам, о которых предпочитали молчать, – по всей видимости, это было связано с постоянным страхом перед древними руинами черных, слепых башен и огромных запечатанных люков на самых нижних подземных этажах.

О причинах этого страха не говорилось вслух, разве что втайне и полушепотом. Любая информация об этом была изъята из всех общедоступных библиотек. Эта тема была запретной для всей Великой Расы и, по-видимому, неким образом была связана с ужасными бедствиями прошлого и таящейся в будущем угрозе, что однажды вынудит Великую Расу совершить очередное массовое переселение сознаний во времени. Неполные и фрагментарные – как и всё, что я узнавал из моих снов и древних легенд, – сведения были окутаны прочной завесой тайны. Позабытые древние мифы обходили их стороной, а может быть, все упоминания по какой-либо причине были стерты. В моих видениях, как и в иных подобных случаях, содержалось крайне скудное количество подобных намеков. Никто из Великой Расы добровольно не говорил об этом, и лишь наиболее наблюдательные пленники были способны что-либо прояснить.

Согласно этим крупицам знаний, причина страха крылась в ужасной древней расе полипообразных чужеродных тварей, явившихся из космоса из неизмеримо далекой вселенной, господствовавших на Земле и трех других планетах Солнечной системы около шестисот миллионов лет назад. Природа их была лишь отчасти материальной – в человеческом понимании материи, – а по типу сознания и способу восприятия они кардинально отличались от всех земных существ. К примеру, они не пользовались зрением – в их сознании мир являл собой причудливую, невизуальную систему образов. Однако они были в достаточной степени материальными, чтобы взаимодействовать с объектами из привычного нам вещества, находясь в тех областях космоса, где оно существовало; также им требовалось жилище, хоть и престранное. Их чувства могли пронизать все материальные преграды, но сами они – нет, и некоторые виды электрической энергии могли полностью уничтожить их. Невзирая на отсутствие крыльев или иных средств для полета, они могли передвигаться по воздуху. Структура их сознания делала для Великой Расы невозможной любые попытки замещения разума.

Появившись на Земле, они принялись возводить города из могучих, лишенных окон базальтовых башен и безжалостно уничтожать все живое, встречавшееся на пути. В это же время разум Великой Расы преодолел пустоты космоса, явившись из странного мира за пределами нашей галактики, упоминавшегося в спорных, наводящих ужас Элтдаунских Фрагментах под именем Йит. Используя свои технологии, новоприбывшие с легкостью сумели побороть этих хищных врагов, загнав их в земные глубины, в пещеры, что те соединили со своими жилищами и уже начали обживать. Затем они запечатали выходы, оставив их на произвол судьбы, заняли большинство вражеских городов, оставив нетронутыми некоторые значимые здания скорее из суеверного страха, нежели из-за безразличия, храбрости или научного и исторического интереса.

Казалось, миновала вечность, прежде чем появились зловещие, смутные признаки возросшей численности и силы этих древних тварей, затаившихся в безднах земли. Небольшие, удаленные города Великой Расы внезапно стали подвергаться чудовищным нападениям; подобное случалось и в пустынных городах, не заселенных Великой Расой, где пути в глубь земли слабо охранялись или не были надежно опечатаны. После этого были приняты меры по усилению безопасности, и многие выходы были навсегда закрыты – лишь некоторые снабдили запечатанными люками в стратегических целях для борьбы с древними тварями, если они неожиданно вырвутся на поверхность благодаря новым геологическим катаклизмам, аналогичным тем, что обрушили некоторые ходы и существенно сократили число сохранившихся зданий, некогда возведенных побежденными тварями.

Последствия атак древних тварей были столь ужасны, что оставили неизгладимый отпечаток в памяти Великой Расы. Страх перед ними был столь велик, что избегали любых упоминаний о том, как выглядели эти создания – мне так и не удалось выяснить, каким на самом деле был их облик. Мне встречались туманные намеки на их способность менять форму, временно становиться невидимыми, шепотом передавались обрывки слухов о том, что им подвластны ураганные ветры. С ними ассоциировались некие свистящие звуки и округлые пятипалые следы колоссальных размеров.

Очевидно, что неизбежный рок, пришествия которого так боялась Великая Раса, – рок, что однажды пошлет миллионы достойных умов сквозь бездну времени, чтобы те заняли чужие тела в безопасном будущем, – был связан с последней успешной попыткой прорыва древних тварей. Ментальные проекции в будущее прямо подтверждали неизбежность ужасного события, и Великая Раса рассудила, что все, неспособные к бегству, должны противостоять вторжению. Побывав в позднем периоде существования планеты, они узнали, что грядущее нападение твари совершат из мести, не пытаясь отвоевать внешний мир, – после их переселения земные расы сменяли друг друга, и чудовищные создания не тревожили их. Быть может, твари предпочли земные бездны изменчивой, терзаемой бурями поверхности, так как свет для них ничего не значил. Возможно, спустя тысячелетия их силы иссякали. Было доподлинно известно, что все они вымрут к моменту воцарения на Земле расы жесткокрылых, что сменит человечество. А пока что Великая Раса сохраняла бдительность, и могущественное оружие было наготове, несмотря на то что все, касавшееся этого ужаса, было изъято из всеобщего доступа или замалчивалось. И тень безымянного кошмара беспрестанно витала над запечатанными люками и древними черными башнями без единого окна.

V

Таким был мир, смутные, разрозненные осколки которого я видел каждую ночь. Нет надежды, что мне удастся с точностью передать отраженный в них ужас – его причина крылась в остром ощущении того, что мои эфемерные видения являются псевдовоспоминаниями. Я уже упоминал, что благодаря своим исследованиям нашел этому рациональное объяснение, послужившее мне защитой; его спасительное влияние подкреплялось подспудным чувством привычки, что приходит с течением времени. Но, несмотря ни на что, иногда затаившийся ужас вновь одерживал верх. Впрочем, он уже не был всепоглощающим, и после 1922 года я жил полноценной жизнью, в которой труд сменялся отдыхом.

Шли годы, и я все чаще думал о том, что пережитое мной, равно как и схожие случаи наряду с соответствующим фольклором, необходимо обобщить и опубликовать ради блага заинтересованных студентов; так я подготовил серию статей, кратко излагавших суть дела, и проиллюстрировал их незамысловатыми набросками существ, пейзажей, декоративных мотивов и иероглифов, виденных мной во снах. Публикации выходили в «Журнале Американского Психологического Общества» на протяжении 1928 и 1929 годов, но особой популярности не снискали. Тем временем я продолжал тщательно фиксировать подробности своих видений, невзирая на то что кипа моих записей непомерно разрослась.

10 июля 1934 года Психологическое Общество переслало мне письмо, давшее начало кульминационному и самому кошмарному из этапов моей безумной истории. На конверте стоял штемпель «Пилбарра, Западная Австралия», а подписан он был, как я узнал, наведя справки, выдающимся горным инженером. К письму прилагались весьма любопытные фотографии. Текст его я приведу полностью, чтобы читатель понял, насколько поразительным был произведенный эффект.

Я был ошеломлен и почти не верил своим глазам; я часто думал, что у мифов, благодаря которым мои сны были столь правдоподобными, имеется реальная подоплека, но оказался совершенно не готов к тому, что материальный фрагмент родом из невообразимо далекого мира существовал в действительности. Более всего меня поразили фотографии, подлинность которых была бесспорна – среди песков красноречиво покоились истертые временем, волнами и бурями каменные блоки с вогнутыми основаниями и выпуклой вершиной. Изучив снимки при помощи увеличительного стекла, среди щербин и сколов я разглядел следы криволинейных орнаментов и иероглифов, заключавших в себе столь жуткий смысл. Вот текст письма – оно говорит само за себя.

Улица Дампьер, 49

Пилбарра, Западная Австралия

18 мая 1934 года

Профессору Н. У. Пизли

по адресу Американского Психологического Общества

Восточная 41-я улица, 30

Нью-Йорк, США.

Уважаемый господин!

После недавней беседы с доктором Э. М. Бойлом из Перта и прочтения полученных от него журналов с Вашими статьями я счел целесообразным рассказать Вам о том, что обнаружил в Большой Песчаной Пустыне к востоку от нашего золотого рудника. Принимая во внимание необычные легенды о древних городах, сложенных из причудливых гигантских каменных блоков с описанными Вами иероглифами, я понял, что эта находка необычайно важна.

Аборигены постоянно говорили о «больших, покрытых знаками камнях», рождавших в них невероятный страх. Они каким-то образом связаны с племенными сказаниями о Буддаи, старике-исполине, что много веков спит под землей, положив руку под голову, но однажды проснется и пожрет весь мир. Также среди них ходят старые, почти забытые легенды об огромных подземных хижинах из камня, где ходы ведут все глубже и глубже и случаются ужасные вещи. Туземцы утверждают, что однажды несколько воинов, спасаясь от врагов, спустились в одну из них, а затем из-под земли стали дуть страшные ветры, и назад не вернулся никто. Однако не стоит слепо доверять их россказням.

Есть кое-что еще, о чем мне следует рассказать Вам. Два года назад на разведочных работах, проходивших на пятьсот миль к востоку отсюда, я наткнулся на множество тесаных камней около 3 х 2 х 2 футов размером, чрезвычайно изношенных и выщербленных. Сперва из-за их плачевного состояния я не сумел разглядеть ни единого знака, упомянутого аборигенами, но стоило присмотреться внимательнее, и я увидел линии, высеченные глубоко в камне. Они сложились в странный криволинейный орнамент, в точности подходивший под описание дикарей. По моим подсчетам, там было от тридцати до сорока блоков, некоторые почти полностью скрывали пески; все они располагались по кругу диаметром порядка четверти мили.

Увидев это, я стал искать другие и провел тщательную разведку местности при помощи своих инструментов. Также я сфотографировал 10 или 12 типичных камней и прилагаю снимки к письму, чтобы Вы изучили их. Все полученные мной данные и фотографии я передал властям в Перт, но никакой реакции не последовало. Затем я встретил доктора Бойла, знакомого с Вашими статьями в «Журнале Американского Психологического Общества», обмолвившись о каменных блоках. Это чрезвычайно заинтересовало его, а фотографии взволновали его еще больше, и он сказал, что камни и знаки на них полностью соответствуют тем, что Вы видели во сне и о которых читали в легендах. Он хотел написать Вам лично, но этому воспрепятствовали некоторые обстоятельства. Меж тем он прислал мне большую часть журналов с Вашими статьями, и я увидел, что найденные мной блоки с орнаментами безусловно подходят под Ваше описание, совпадая с рисунками. Удостовериться в этом Вы можете благодаря фотографиям. Позже с Вами свяжется сам доктор Бойл.

Я понимаю, насколько все это важно для Вас. Нет сомнений в том, что нами обнаружены следы неизвестной цивилизации, о древности которой можно только догадываться, и они служат подтверждением знакомых Вам мифов. Будучи горным инженером, я обладаю некоторыми познаниями в области геологии, и возраст этих блоков пугает меня. Большей частью это песчаник и гранит, но один из них почти наверняка отлит из цемента или бетона. На всех сохранились следы воздействия воды, как если бы эта часть суши погружалась в океан и снова поднялась спустя долгие годы – и все это было уже после того, как эти блоки вытесали и использовали. Речь идет о сотнях тысяч лет, и одному Богу известен их истинный возраст. Мне не очень хочется думать об этом.

Учитывая Ваш кропотливый труд по изучению легенд и всего, связанного с ними, не сомневаюсь, что Вы согласитесь возглавить археологическую экспедицию для проведения раскопок в пустыне. И я, и доктор Бойл готовы сотрудничать с Вами, если Вы или какая-либо из известных Вам организаций сможете ее профинансировать. Для раскопок я наберу дюжину шахтеров – от аборигенов пользы никакой, так как они панически боятся тех мест. Мы с Бойлом не намерены распространяться о сути нашего предприятия, так как Вам принадлежит честь и первенство будущих открытий.

Добраться до руин от Пилбарры можно за четыре дня на тягаче, который понадобится для перевозки оборудования. Они расположены к юго-западу от Тропы Уорбертона, проложенной в 1873 году, на сотню миль южнее местности Джоанна Спринг. Вместо того чтобы отправляться из Пилбарры, можно пойти вверх по реке Де Грей, но это можно решить уже на месте. Приблизительные координаты – 22 градуса 3 минуты 14 секунд южной широты и 125 градусов 0 минут 39 секунд восточной долготы. Климат в тех местах тропический, и в условиях пустыни нас ждет суровое испытание. Лучше всего отправиться в путь зимой, в июле или августе. С нетерпением жду Вашего ответа и с радостью помогу Вам в разработке плана действий. Как следует изучив Ваши статьи, я убедился в том, что нам предстоит дело невероятной важности. Доктор Бойл напишет Вам позже. Если возникнет необходимость в использовании более быстрого способа связи, можно ретранслировать телеграфные сообщения по радиосвязи в Перте.

Надеюсь как можно скорее получить от Вас письмо.

Заверяю Вас в своем совершенном почтении,

Роберт Б. Ф. Маккензи.

О большинстве событий, случившихся сразу после получения этого письма, известно из газет. Мне удалось договориться с Мискатоникским университетом о финансировании экспедиции, а помощь доктора Бойла и г-на Маккензи в улаживании дел с австралийской стороной была поистине бесценна. Мы старались не распространяться о деталях всего предприятия, так как опасались, что успеху дела могут навредить дешевые, падкие до сенсаций газетенки. По этой причине информации в печатных изданиях было немного, но довольно для того, чтобы осветить планируемую экспедицию по исследованию австралийских руин и задокументировать этапы нашей подготовки.

Сопровождать меня вызвались Уильям Дайер, профессор кафедры геологии, руководивший Мискатоникской Антарктической экспедицией в 1930–1931 годах, Фердинанд К. Эшли с кафедры истории античности и Тайлер М. Фриборн с кафедры антропологии, а также мой сын Уингейт. Маккензи, мой корреспондент, прибыл в Аркхэм в начале 1935 года, чтобы помочь нам с финальными приготовлениями. Ему было около пятидесяти, и он зарекомендовал себя как человек невероятной компетенции и учтивости, эрудированности, а кроме того, был прекрасно осведомлен обо всех тонкостях путешествий по Австралии. Тягачи уже ожидали нас в Пилбарре, и мы проложили курс для грузового парохода сравнительно небольшого водоизмещения, чтобы добраться до них вверх по реке. Мы были готовы вести археологические раскопки самым бережным образом, просеяв каждую песчинку, чтобы не потревожить естественного расположения находок.

28 марта 1935 года в Бостоне мы взошли на борт пыхтевшего судна «Лексингтон», на котором пересекли Атлантику, Средиземное море и прошли по Суэцкому каналу в Красное море, а затем через Индийский океан к цели нашего путешествия. Нет нужды говорить, сколь депрессивным было зрелище низких песчаных берегов Западной Австралии и какое отвращение во мне вызывали шахтерский городишко и безотрадные золотые рудники, откуда тягачи везли свою тяжкую ношу. Нас встретил доктор Бойл, пожилой, приятный в общении джентльмен, чьи познания в области психологии породили длительные дискуссии между ним, мной и Уингейтом.

Охваченный тревожным предчувствием, мешавшимся с предвкушением открытий, наш отряд из восемнадцати человек двинулся на вездеходах сквозь пески и скалы. В пятницу, 31 мая, мы переправились через рукав реки Де Грей и оказались в мрачной пустоши. По мере приближения к осколку древнего мира из легенд во мне росло чувство страха, усиливавшееся благодаря неослабно преследовавшим меня снам и видениям.

В понедельник, третьего июня, мы впервые увидели каменные блоки, наполовину погребенные в песках. Не могу передать весь спектр чувств, охвативших меня, когда я коснулся совершенно реального фрагмента циклопической кладки, в точности совпадавшей с той, что я видел во сне. Виднелся отчетливый след резьбы, и руки мои дрожали, когда я рассматривал прихотливый криволинейный орнамент, знакомый мне по мучительным кошмарам и тяжким исследованиям.

Через месяц раскопок мы насчитали 1250 блоков разной степени изношенности. Большинство из них были мегалитами с изогнутой верхней и нижней плоскостью. Остальные были меньших размеров, плоскими, квадратной или восьмиугольной формы – как те, которыми были вымощены полы и тротуары; редко попадались массивные, изогнутые или скошенные под углом, использовавшиеся для возведения сводов или валов или в строительстве арок и оконных рам. Мы продвигались все дальше на северо-восток, копали все глубже и находили все новые и новые блоки, но все они лежали в совершенном беспорядке. Профессор Дайер был шокирован безмерной древностью кладки, а Фриборн обнаружил следы символов, о которых упоминали мрачные предания народов Новой Гвинеи и Полинезии родом из незапамятных времен. Состояние и расположение блоков молчаливо говорили о головокружительных безднах времени и тектонических катастрофах космического масштаба.

В нашем распоряжении был аэроплан, и мой сын Уингейт нередко поднимался в небо на разные высоты, разыскивая среди скал и песков этой пустоши смутные очертания руин в виде перепадов высот или отдельно лежащих камней. Фактически его труды были бесплодны – иногда ему казалось, что он нашел нечто стоящее, на следующий же день картина местности менялась под воздействием движущихся песков. Впрочем, одно или два из его эфемерных предположений наполнили меня необычайной тревогой. К моему ужасу, они в немалой степени совпадали с чем-то, что мне снилось или о чем я читал, но я не мог вспомнить, с чем именно. Они будили во мне ощущение ложного знания, заставляя боязливо, украдкой поглядывать в сторону отталкивающей, бесплодной земли, что лежала к северу и северо-востоку.

В первую неделю июля при виде тех земель мной овладевало необъяснимое смешение чувств. В нем ужас мешался с любопытством, кроме того, у меня сформировалась настойчивая, обескураживающая иллюзия памяти. Чтобы изгнать ее, я прибегал ко всем средствам из арсенала психологии, но безуспешно. Также меня мучила бессонница, но я был почти что рад этому, так как теперь сны длились недолго. Я приобрел привычку в одиночку блуждать по пустыне по ночам, обычно ноги несли меня в том направлении – казалось, что туда меня тянет некая странная сила.

Иногда во время этих прогулок я натыкался на засыпанные песком фрагменты древней кладки. Блоки здесь были различимы куда хуже, чем там, где мы начинали раскопки, но я чувствовал, что в песках скрыто куда больше. Наш лагерь располагался на более ровном участке земли, и сильный ветер передвигал песчаные холмы с места на место, открывая новые древние камни и заметая старые следы. Я с нетерпением ждал, когда мы начнем вести работы в этой области, но в то же время страшился того, что могло предстать перед нами. Определенно, мое состояние ухудшалось, но хуже всего было то, что я не мог понять почему.

Свидетельством расстройства моих душевных сил стала реакция на необычную находку, сделанную мной во время одной из ночных прогулок. Это случилось 11 июля, когда таинственные песчаные холмы были залиты бледными лучами горбатой луны. Зайдя дальше, чем обычно, я наткнулся на огромный каменный мегалит, совершенно непохожий на все, что нам попадались. Песок почти полностью скрывал его, но я нагнулся и разбросал его, а после как следует рассмотрел его в лунном свете при помощи электрического фонаря. От остальных он отличался тем, что имел форму идеального куба, причем был выполнен не из гранита, песчаника или бетона, а из черного базальта.

Вдруг я вскочил, развернулся и со всей скоростью бросился бежать к лагерю. Я бежал, не понимая, почему и зачем, и лишь достигнув палатки, понял, чем было вызвано мое поспешное бегство. Причина крылась в том, что я узнал об этих странных черных камнях из своих снов и тысячелетних мифов. Из подобных черных базальтовых блоков были сложены здания, которых так боялась легендарная Великая Раса – высокие, слепые башни, что остались от зловещих полуматериальных тварей, гнездившихся в безднах земли; для защиты от подвластных им ветров подземные ходы были запечатаны люками, хранимыми бессонными часовыми.

В ту ночь я не спал, но едва настал рассвет, понял, как глупо было поддаваться влиянию тревожившего меня мифа. Вместо страха мне пристало испытать восторг первооткрывателя. Еще до полудня я рассказал остальным о своей находке; со мной на поиски необычного камня отправились Дайер, Фриборн, Бойл и мой сын. Однако нас ждало разочарование. Я не мог вспомнить точное местоположение мегалита, и ночью ветер полностью переместил песчаные холмы.

VI

Я приближаюсь к самой тяжелой, ключевой части своей истории – в высшей степени трудной, так как не могу всерьез утверждать, что все случилось со мной на самом деле. Временами меня одолевает тревожная уверенность в том, что это не было ни видением, ни бредом; именно это чувство, ввиду умопомрачительных выводов, следующих из объективной истинности пережитого мной, склоняет меня к продолжению повествования. О том, что случилось, первым узнает и рассудит мой сын – профессиональный психолог, лучше всех знакомый с моим делом и беспрестанно поддерживавший меня.

Во-первых, позвольте обрисовать внешние обстоятельства произошедшего так, как они виделись участникам экспедиции. В ночь с 17 на 18 июля, после особенно ветреного дня, я рано лег, но не смог уснуть. Незадолго до одиннадцати часов я поднялся с постели; меня все так же необъяснимо тянуло на северо-восток. По своему обыкновению я отправился на ночную прогулку и, покидая лагерь, встретил и поприветствовал одного лишь Таппера, австралийского шахтера. Луна уже шла на ущерб, сияя в безоблачном небе; по древним пескам разливалось белесое, болезненное свечение, казавшееся мне бесконечно зловещим. Ветра не было, как не было его и в последующие пять часов, что подтвердил Таппер наряду с теми, кто тоже провел ту ночь без сна. Австралиец видел, как я быстро удалялся на северо-восток через мертвенно-бледные песчаные холмы, полные тайн.

Около 3:30 утра поднялся ураганный ветер, сорвавший три палатки и разбудивший весь лагерь. На небе не было ни облака, и всю пустыню по-прежнему озарял болезненный лунный свет. Осмотрев палатки, все обнаружили мое отсутствие, но, зная о моих прогулках, никто из членов экспедиции не встревожился. И все же трое из них – все были австралийцами – чувствовали, что в воздухе таится нечто гибельное. Маккензи объяснил профессору Фриборну, что они поддались туземным суевериям, – аборигены верили причудливо сплетавшимся мрачным легендам о сильном ветре, что длительно дул в пустыне при ясном небе. Они шептались о гигантских каменных домах под землей, где рождались ветры и где творилось нечто ужасное – и о том, что ветер дует лишь там, где лежат большие, испещренные знаками камни. Ближе к четырем часам буря стихла так же внезапно, как и началась, вновь переменив ландшафт пустыни.

После пяти часов утра, когда луна, словно разбухший гриб, скрывалась на западе, я вернулся в лагерь – шатаясь, без шляпы, весь в крови и ссадинах, в порванной одежде и без фонаря. Большинство вернулось в свои постели, но у своей палатки оказался профессор Дайер, куривший трубку. Увидев, что я едва дышу и что мое состояние граничит с безумием, он позвал доктора Бойла, и вдвоем они отнесли меня на постель, устроив как можно удобнее. Мой сын, разбуженный переполохом, пришел им на помощь, и они попытались успокоить меня, чтобы я сумел уснуть.

Но спать я не мог. Еще никогда состояние моей психики не было столь необычным – ранее со мной такого не случалось. Спустя какое-то время я заговорил, нервничая и пытаясь в деталях описать свои злоключения. Я утверждал, что меня сковала усталость, вынудившая заснуть прямо на песке. Затем мне привиделся сон, что был куда страшнее, чем все прочие, и, когда сильный ветер разбудил меня, мои истощенные нервы не выдержали. Я в панике бежал, спотыкаясь о занесенные песками камни и часто падая, и оттого явился в лагерь в столь плачевном, оборванном виде. Мое отсутствие объяснялось тем, что спал я, по-видимому, несколько часов.

Я ни словом не обмолвился о том, что мне довелось увидеть или пережить, и это стоило мне немалых усилий. Но я сказал, что переменил свое мнение насчет всех наших исследований, и горячо призывал прекратить все раскопки в северо-восточном направлении. Приведенные мной доводы были довольно слабыми – я говорил, что блоки там встречались все реже, что не стоит более тревожить суеверных шахтеров, что колледж может урезать наше финансирование и прочую несуразную ложь. Разумеется, мои увещевания никто не принял всерьез – даже мой сын, столь обеспокоенный моим состоянием.

На следующий день я уже мог держаться на ногах и передвигаться по лагерю, но не принимал никакого участия в работе. Понимая, что воспрепятствовать раскопкам я не способен, ради собственного душевного здоровья я решил как можно скорее вернуться домой и заставил сына пообещать, что он отвезет меня самолетом на тысячу миль к юго-востоку, в Перт, как только в очередной раз исследует ту область, что не давала мне покоя. Я решил, что если увиденное мной все еще там, можно предпринять аргументированную попытку остановить работы, невзирая на новые насмешки. Вероятно, меня поддержали бы шахтеры, знакомые с местными преданиями. Сделав мне одолжение, сын в тот же день произвел разведку местности, где я, должно быть, бродил этой ночью, но от моих находок не осталось ничего. Случилось то же, что и с тем аномальным базальтовым блоком – движущиеся пески скрыли все следы. На миг я почти пожалел о том, что, гонимый страхом, потерял свою грандиозную находку, но теперь понимаю, что за ее утратой кроется великое благо. Во мне еще теплится надежда на иллюзорность всего случившегося, особенно – в согласии с моими чаяниями – если эту адскую бездну никогда не найдут.

20 июля Уингейт доставил меня в Перт, но отказался оставить экспедицию и вернуться домой. Вместе со мной он дождался отплытия парохода, уходившего в Ливерпуль 25-го числа. Сейчас, в каюте «Императрицы», после длительных лихорадочных размышлений о том, что мне довелось пережить, я решил, что хотя бы мой сын должен знать всю правду. Пусть он сделает выбор – распространять то, о чем прочтет, или нет. На случай возникновения непредвиденных обстоятельств я кратко изложил здесь свою биографию, фрагментарно известную всем остальным, и далее по возможности кратко постараюсь описать, что случилось со мной в ту страшную ночь за время отсутствия в лагере.

Нервы мои были на пределе; подстегиваемый противоестественным стремлением, вызванным необъяснимой, смешанной со страхом псевдомнемонической тягой к северо-востоку, я брел в зловещем свете пылающей луны. Вокруг меня лежали циклопические древние мегалиты из непостижимых, позабытых времен, наполовину скрытые песками. Эта чудовищная пустошь, таившая ужас под покровом неисчислимых лет, тяготила меня все сильнее, и я не мог удержаться от мыслей о сводящих с ума снах, об их причине – внушающих страх легендах и о суевериях дикарей и шахтеров, порожденных страхом перед пустыней и руинами.

И все же я шагал вперед, словно спешил на некую зловещую встречу, одолеваемый немыслимыми видениями, неудержимыми порывами и ложными воспоминаниями. Я вспоминал слова своего сына о том, какие очертания принимали цепочки каменных блоков с высоты полета, трепеща при пугающей мысли о том, что они мне знакомы. Моя память настойчиво пыталась сбросить оковы, но ей противилась некая неведомая сила.

Той ночью ветер не тревожил бледные пески, подобные застывшим волнам моря. Я брел вперед, бесцельно, но уверенно, словно по велению судьбы. Теперь видения били ключом, пробуждая вокруг новый мир, где каждый мегалит был частью бесконечных зал и коридоров зданий, что стояли здесь до зарождения человечества, и после долгих лет в плену у Великой Расы я помнил каждый иероглиф на этих стенах. Иногда мне казалось, что я вижу этих всезнающих конусообразных чудовищ, занимавшихся привычным делом, и не смел смотреть вниз, так как боялся, что мой облик столь же уродлив. Все это время я видел вокруг каменные блоки и древние здания; пылали зловещая луна и люминесцентные кристаллы в лампах; в бескрайней пустыне за окнами колыхались папоротники и саговники. Я грезил наяву.

Не знаю, как долго, как далеко и в каком направлении я шел, прежде чем заметил скопление каменных блоков, обнажившееся под воздействием дневного ветра. До этого я ни разу не встречал так много мегалитов в одном месте, и я был настолько потрясен, что фантастические образы древности внезапно испарились. Вокруг снова была лишь пустыня, болезненная луна и осколки неразгаданного прошлого. Подойдя ближе, я чуть помедлил, направив на камни луч своего электрического фонаря. Под песчаным холмом, что разметал ветер, скрывался неправильной формы сорокафутовый круг из каменных блоков и мелких фрагментов высотой от двух до восьми футов.

По его виду я сразу понял, что эти камни совершенно отличны от прочих. Причиной тому было не только их беспримерное множество, но и следы истертых песками насечек, видневшиеся в смешении света луны и фонаря. Эти блоки выглядели так же, как и попадавшиеся мне до сих пор, но в них было что-то еще. Смутное чувство рождалось во мне, стоило мне окинуть взглядом весь каменный круг целиком, пока, наконец, я не понял, в чем дело. Орнаменты на отдельных блоках сливались в единый декоративный мотив. Впервые в этой пустоши, пережившей бессчетные годы, мне явилась уцелевшая каменная кладка – да, она сохранилась лишь частично, но даже ее фрагменты служили прямым доказательством.

Выбрав блок пониже, я осторожно взобрался на самый верх стены; порой мне приходилось расчищать песок руками, и я постоянно пытался определить положение, размер и форму блоков в общей структуре. Спустя некоторое время я уже мог сделать приблизительные выводы о назначении разрушенной постройки и общем художественном оформлении древних стен. Мне представилась картина, идеально совпавшая с моими видениями, и это привело меня в смятение. Когда-то это был гигантский коридор тридцати футов высотой, мощенный восьмиугольными блоками, с могучим сводом. Справа находились двери, ведущие в залы, а в дальнем конце одной из наклонных галерей был проход на нижние уровни.

Я задрожал всем телом, осознав увиденное, так как за этим крылось нечто большее, чем наитие, озарившее меня при виде блоков. Как я мог знать, что этот этаж находился глубоко под землей? Откуда я знал, что за моей спиной должна была находиться ведущая вверх галерея? Как догадался, что длинный подземный проход к Площади Колонн был слева, уровнем выше? Что двумя уровнями ниже находились машинный зал и прямой туннель до центрального архива? Что если я спущусь на четыре уровня вниз, то найду один из ужасных люков, опечатанных металлическими полосами? Ошеломленный тенью из мира снов, вторгшейся в мой разум, я все дрожал, обливаясь холодным потом.

Последней каплей стала слабая, неявная струйка холодного воздуха, сочившаяся из углубления в центре каменной громады. Как и прежде, иллюзия снова развеялась, и я видел только свет зловещей луны, мрачную пустыню и каменную насыпь времен палеогена. Нечто реальное, осязаемое таилось под покровом ночи, рождая бесчисленные догадки, слившиеся в одну. Поток воздуха означал, что под нагромождением блоков скрывалась обширная подземная каверна.

Я сразу вспомнил мрачные легенды аборигенов об огромных подземных хижинах под мегалитами, где царит ужас и рождаются ураганы. Затем я подумал о своих снах, чувствуя, как ложная память терзает мой разум. Что же лежало там, в глубине? Неужели я стоял на пороге древнего источника тысячелетних мифов и преследовавших меня кошмаров? Сомнение охватило меня лишь на миг – нечто большее, чем любопытство и научный интерес, толкало меня вперед, заставив позабыть свой страх.

Я двигался почти безотчетно, словно покорившись судьбе. Спрятав фонарь в карман, с невиданной доселе силой я отодвинул осколок одного титанического камня, затем другого, пока наружу не дохнуло влагой, разительно отличавшейся от сухого воздуха пустыни. Едва я отбросил в сторону мелкие камни, передо мной открылась черная расщелина, и в свете безобразной луны я увидел, что могу протиснуться в нее.

Я вытащил фонарь и направил его яркий луч в отверстие. Там, внизу, хаотически громоздились камни, круто спускаясь к северу под углом около сорока пяти градусов; очевидно, то были следы какого-то давнего обвала. Между поверхностью этой насыпи и землей царил непроницаемый мрак, но наверху частично виднелся свод потолка. Вероятно, под песками скрывалась некая исполинская структура родом из дней, когда Земля еще была юной, сохранившаяся спустя миллиарды лет несмотря на геологические катаклизмы, масштаб которых до сих пор остается для меня загадкой.

Теперь, по прошествии времени, малейшая мысль о том, чтобы в одиночку спуститься в эту неизведанную бездну – и с тем условием, что о моем местонахождении никто не знал, – кажется мне в наивысшей степени безумной. Быть может, благоразумие и в самом деле покинуло меня, но в ту ночь я безо всяких сомнений поступил именно так. И вновь, как прежде, я ощущал, что меня ведет неконтролируемая, фатальная сила. Периодически выключая фонарь, чтобы батарея продержалась дольше, я начал свой безрассудный спуск по гибельной насыпи из гигантских камней – лицом вперед, если мог найти надежную опору, и разворачиваясь, когда двигался на ощупь. Слева и справа луч моего фонаря выхватывал из мрака далекие разрушающиеся стены, но впереди царила непроницаемая тьма.

Спускаясь все ниже, я не вел отсчет времени. В моем сознании теснились немыслимые образы и отголоски прошлого, и все реальное стало невероятно далеким. Все мои чувства изменили мне, и даже страх был подобен призрачной горгулье, застывшей с бессильной, зловещей ухмылкой. В конце концов я достиг ровного пола, усеянного обрушившимися каменными блоками, их обломками и песком. Массивные стены помещения с гигантским крестовым сводом отстояли друг от друга приблизительно на тридцать футов. Резьба была едва различима, и мне неведом был смысл иероглифов. Более всего меня впечатлил свод над моей головой. Луч фонаря не достигал потолка, но хорошо освещал колоссальные арки. Увидев их, я содрогнулся – они выглядели точь-в-точь как те, что я видел в своих бесчисленных снах.

Последним, что связывало меня с внешним миром, было бледное пятно лунного света далеко наверху, за моей спиной. Слабый голос разума предостерегал меня о том, что мне не следует упускать его из виду, иначе назад я не вернусь. Я двинулся вперед вдоль левой стены, где лучше всего сохранились следы иероглифов. Идти по заваленному обломками полу было так же нелегко, как и ползти вниз по каменной насыпи, и я с трудом прокладывал себе путь. В какой-то момент я остановился, отбросив несколько обломков и расчистив ногой каменную крошку, чтобы взглянуть на пол, и с трепетом узнал все еще целые выпуклые восьмиугольные плиты.

Отойдя от стены на значительное расстояние, я медленно водил по ней лучом фонаря, разглядывая истершийся резной орнамент. Поверхность песчаника носила следы воздействия воды; также на стене присутствовали отложения, природу которых я не смог определить. Местами кладка совершенно расшаталась и деформировалась, и я думал о том, сколько еще веков это здание, скрытое в глубинах земли, сможет противиться натиску стихий.

Но больше всего я встревожился, взглянув на иероглифы. Несмотря на изношенность кладки, вблизи можно было рассмотреть все детали орнамента; меня поражало, что каждая из них была знакома мне вплоть до мельчайших подробностей. В том, что я так хорошо разбирался в основных особенностях этой древней кладки, не было ничего неправдоподобного. Творцы мифов, впечатлившись ее грандиозностью, вплели это знание в таинственные легенды, с которыми я познакомился, когда потерял память, и в моем подсознании пробудились яркие образы. Но как объяснить то, что каждая линия, каждый завиток этого искусного орнамента в точности соответствовали тому, что являлось мне в снах на протяжении долгих лет? Что за безвестное, забытое искусство воспроизвело каждый штрих, каждый нюанс родом из видений, столь неотступно и неизменно преследовавших меня по ночам?

Это не могло быть простым совпадением. Не было никаких сомнений в том, что коридор, проложенный тысячи тысяч лет назад, пережил бессчетные века и был знаком мне так же, как и собственный дом в Аркхэме на Крэйн-стрит. В моих снах он являлся мне в своем первозданном виде, но по-прежнему был совершенно реальным. Кошмарная догадка осенила меня: я знал, где нахожусь. Знал, где находится это здание из моих видений о древнем мире. Я с ужасом понял, что безошибочно могу ориентироваться в нем, как и в городе, сохранившемся, несмотря на все катаклизмы и перемены, случившиеся за бесчисленные годы. Боже милосердный, что же все это значило? Откуда я знал все это? Что за ужасная реальность скрывалась за легендами о существах, обитавших в этом доисторическом каменном лабиринте?

Слова способны передать лишь малую толику страха и потрясения, терзавших мою душу. Мне было знакомо это место. Я знал, что лежит впереди, как знал и то, что находилось на бесчисленных этажах надо мной, пока они не рассыпались в прах и пустыня не поглотила их. Содрогаясь, я думал о том, что нет больше нужды следить за бледным пятном лунного света. Я разрывался между стремлением бежать прочь и лихорадочной жаждой продолжить путь по воле рока и любопытства. Что случилось с этим исполинским городом-гигантом родом из незапамятной древности за миллионы лет, минувшие со времен моих видений? Что осталось от подземных лабиринтов, лежавших под его титаническими башнями, после того как Земля меняла свой облик?

Неужто передо мной был пережиток нечестивого архаичного мира? Сумею ли я отыскать дом мастера каллиграфии и башню, где С’гг’ха, плененный разум из расы звездоголовых плотоядных полурастений Антарктики, высекал картины на пустых стенах? Можно ли еще спуститься по проходу на второй этаж, в зал пленных умов, или он завален? Невероятное создание – полусинтетический организм из недр неизвестной полой планеты за Плутоном, что будет жить спустя восемнадцать миллионов лет, – хранил там некий объект, созданный из глины.

Зажмурившись, я приложил ладонь ко лбу в тщетной, жалкой попытке избавиться от сводящих с ума образов. Тогда я впервые ощутил дуновение влажного, холодного воздуха. Вновь задрожав, я понял, что вокруг меня и подо мной действительно находятся бесконечные черные каверны, где уже тысячи лет нет ничего живого. Я вспомнил ужасные залы, коридоры и галереи из своих снов. Был ли открыт путь к центральным архивам? Стоило мне вспомнить невероятные книги в квадратных контейнерах из нержавеющего металла, как моя воля вновь уступила неумолимому зову судьбы.

Судя по снам и мифам, там было скрыто знание обо всем, что было, есть и будет в пространственно-временном континууме нашей Солнечной системы – то были труды всех пленных умов каждой планеты в каждую из эпох. Конечно, это было чистым безумием – но разве погруженный во мрак подземный мир не был так же безумен, как и я? Я думал о закрытых металлических контейнерах и сложных замках, открывавшихся при помощи системы поворотов и нажатий металлической ручки, и живо представил тот, что принадлежал мне. Как часто я бывал в секции земных позвоночных на самом нижнем этаже и открывал его! Я отчетливо помнил каждую деталь. Если бы только я смог найти этот сейф из моих снов, я бы моментально справился с замком. Именно в тот самый миг рассудок бесповоротно оставил меня. Спустя лишь мгновение я, спотыкаясь о камни, направился к памятной галерее, ведущей на нижние уровни.

VII

Отсюда и далее читателю не стоит полагаться на правдивость моих впечатлений – и все же я питаю отчаянную, последнюю надежду на то, что все они лишь плод дьявольского наваждения или галлюцинаторного бреда. В моем мозгу лихорадочно теснились мысли, и все происходящее я воспринимал как бы сквозь пелену, иногда совершенно застилавшую глаза. Луч фонаря тонул в непроглядной черноте, выхватывая из мрака фрагменты обветшалых стен и таких знакомых орнаментов. В одном месте свод почти полностью обрушился, и мне пришлось взбираться на огромную кучу камней, почти достигнув выкрошившейся крыши с гротескными наростами сталактитов. Я будто достиг апогея кошмара, все усиливавшегося благодаря борьбе с богохульной ложной памятью. Я никак не мог смириться с тем, что сам я ничтожно мал в сравнении с размерами этого сооружения. Его стены давили на меня, и меня не покидала мысль о том, что смотреть на них с высоты моего роста абсолютно неестественно и ненормально. Вновь и вновь я нервно опускал взгляд, и смутная тревога охватывала меня при виде моего человеческого облика.

Так я все шел навстречу мрачной пустоте – перепрыгивая камни, шатаясь, ныряя вниз, часто падая и ушибаясь, и как-то чуть не разбил свой фонарь. Я знал каждый камень, каждый угол в этой дьявольской бездне, нередко останавливаясь и направляя луч фонаря в просвет знакомых арочных проходов. Некоторые залы полностью обрушились, остальные пребывали в запустении или были полны обломков. В некоторых я разглядел крупные металлические объекты – относительно целые, сломанные либо полностью разбитые, – напомнившие мне колоссальные пьедесталы и столы из сновидений. Я не осмеливался предположить, чем они были на самом деле.

Разыскав уходившую вниз галерею, я начал спуск, но спустя некоторое время путь мне преградила зияющая трещина, ширина которой в самом узком месте была не менее четырех футов. Кладка обрушилась, пробив пол, и теперь на его месте зиял черный провал неизмеримой глубины. Я помнил, что в этом колоссальном сооружении есть еще два уровня, расположенных как раз подо мной, и содрогнулся от ужаса при мысли об опечатанном металлическом люке на последнем из них. Стражей больше не было – твари, обитавшие там, в глубине, уже свершили чудовищные злодеяния, сгинув в безвестности. Они должны были исчезнуть с лица земли ко времени господства жесткокрылой расы, что сменит человечество. И все же, едва я вспомнил о туземных преданиях, меня снова охватила дрожь.

Приложив нечеловеческие усилия, подгоняемый безумным порывом, я сумел преодолеть зияющий провал – на полу, заваленном обломками, не было места для разбега. Я выбрал подходящее место у стены слева, где трещина была наиболее узкой и где можно было приземлиться, не рискуя наткнуться на обломки, и, совершив отчаянный прыжок, преодолел пропасть. Наконец я добрался до нижнего этажа, оказавшись у входа в машинный зал, где под нагромождением камней виднелись искореженные металлические механизмы. Все вокруг было на своем месте, и я уверенно взбирался на кучи обломков, преграждавшие путь в просторный поперечный коридор, который должен был привести меня к центральным архивам.

Казалось, прошли бессчетные века, а я все спотыкался, прыгал и полз вперед по усыпанному обломками коридору. Местами на ветхих стенах я мог различить части орнамента – частично знакомого мне по моим видениям, но некоторые фрагменты, очевидно, добавили уже позже. Этот коридор служил чем-то вроде подземной дороги, соединявшей два здания, и ответвления в нем появлялись, лишь когда он проходил сквозь подземные уровни других строений. Иногда на перекрестках я сворачивал и проходил чуть дальше, чтобы осмотреть знакомые проходы и комнаты. Лишь дважды я увидел разительные отличия от того, что видел в своих снах, – теперь одна из дверей была опечатана.

Меня вновь охватила дрожь, и, чувствуя, как тело отказывается повиноваться мне, я поспешил покинуть подземелье одной из огромных слепых башен, возведенной ужасными пришельцами. Ее диаметр насчитывал около двухсот футов, и резец никогда не касался древней кладки. На полу не было ничего, кроме песка и пыли, и я видел провалы коридоров, уходивших вверх и вниз. Здесь не было ни галерей, ни лестниц – и в самом деле, в моих снах Великая Раса всячески избегала этих башен. Те, кто строил их, не нуждались ни в лестницах, ни в коридорах. Теперь я увидел, что люк, ведущий вниз, был открыт, и из разверстого черного провала струился прохладный, влажный воздух. Я не осмеливался думать о вечной ночи, что царила в мрачных кавернах, лежавших за ним.

Пробираясь по густо усеянной обломками секции коридора, я достиг точки, где крыша полностью обрушилась. Здесь возвышалась настоящая гора из камней, и, взобравшись на нее, я не смог разглядеть ни стен, ни свода. Я решил, что здесь находился подвал поставщиков металла, выходивший на третью площадь рядом с архивами. Догадок насчет того, что здесь произошло, у меня не было.

Миновав гору обломков, я наткнулся на очередной завал, почти полностью перекрывший коридор, – гора камней почти поравнялась с просевшим потолком. Не знаю, как мне удалось пробраться сквозь него, отбрасывая обломки и расчищая проход, – любое неосторожное движение могло похоронить меня под тоннами обвалившейся кладки. Безумие чистой воды повелевало мной, вынуждая идти вперед, – если все мое подземное приключение, как я надеялся, и в самом деле не было сном или ужасной галлюцинацией. Но мне удалось проделать – во сне или в реальности – достаточно широкий лаз, чтобы я мог в него протиснуться. Засунув включенный фонарь поглубже в рот, я продвигался ползком, чувствуя, как гротескные сталактиты на потолке царапают мою спину.

Я почти добрался до огромного подземного архива, где, как мне казалось, лежала моя цель. Я слез с груды камней; остаток пути по коридору я прошел при свете мигающего фонаря. Наконец, я достиг круглого зала с прекрасно сохранившимся низким арочным потолком и множеством выходов. В свете луча моего фонаря я увидел, что стены были испещрены иероглифами и типичными криволинейными насечками, но некоторые фрагменты орнамента я не узнавал – видимо, их высекли позже.

Мой роковой путь подходил к концу, и слева от меня я обнаружил знакомый проход. Странно, но я почти не сомневался, что сумею пройти по нему на все сохранившиеся этажи. Это гигантское хранилище, надежно укрытое в земных глубинах, таило в себе хроники всей Солнечной системы и возводилось, чтобы продержаться до самой ее гибели. Могучие стены, сложенные из колоссальных блоков по расчетам гениальных архитекторов и скрепленные невероятно устойчивым цементом, по прочности не уступали литосфере нашей планеты. Сама мысль о том, сколько веков оно стояло, могла свести с ума, но погребенный в глубинах архив-исполин сохранил свой первозданный вид – лишь на запыленном полу кое-где встречались разрозненные обломки.

Я подумал о том, что теперь без помех доберусь до цели. Безумное желание добраться до нее невзирая на любые препятствия придало мне сил, и я буквально бежал меж знакомых мне стеллажей, уже не удивляясь тому, что все вокруг было таким привычным. По сторонам вырисовывались огромные металлические полки с сейфами; дверцы некоторых были распахнуты, иные же погнулись и покоробились после геологических катаклизмов, почти не затронувших титаническую кладку. Местами под пострадавшими от тектонических движений пустыми полками громоздились пыльные тома. Изредка на колоннах мне попадались символы или буквы, указывавшие на хранившийся в этом ряду класс или подкласс книг.

Остановившись перед одним из сейфов, я увидел, что металлические контейнеры, хоть и покрытые слоем вездесущей пыли, все еще на своем месте. Не без труда дотянувшись до одного из них, что был поменьше, я извлек его и положил на пол, чтобы как следует рассмотреть. Он был покрыт преимущественно криволинейными иероглифами, но меня смутило несколько непривычное расположение символов. Без труда справившись с прихотливым запирающим механизмом, я открыл крышку без единого следа ржавчины и достал книгу размером примерно двадцать на пятнадцать дюймов и два дюйма толщиной; переплет из тонкого металла открывался сверху вниз. Страницы из прочного целлюлозного волокна совершенно не изменились под воздействием бессчетных лет, и я вглядывался в написанные кистью символы, не похожие ни на криволинейные иероглифы, ни на один из человеческих алфавитов. Я вспомнил, что в моих снах язык этот принадлежал пленному разуму с крупного астероида – осколка погибшей планеты, где сохранилась жизнь и наследие ее обитателей. Следовательно, я находился в разделе, отведенном под книги внеземных цивилизаций.

Когда я перестал рассматривать этот удивительный документ, то заметил, что заряд батареи почти иссяк, и немедленно заменил ее запасной, припасенной на этот случай. Вооружившись вновь засиявшим фонарем, я возобновил свой сумасшедший бег по бесконечным проходам и галереям, периодически натыкаясь на знакомую полку. Меня несколько тревожило гулкое эхо моих шагов, звучавшее в этих безмолвных, мертвых катакомбах. Содрогаясь, я осознал, что оставляю следы в пыли, которая лежала здесь миллиарды лет. Если в моих безумных снах была хоть малая толика правды, нога человека никогда еще не ступала по этим плитам. Я не знал, зачем и куда я бегу как помешанный, но чувствовал воздействие некоей враждебной силы, подавлявшей мою волю и застившей пеленой мою память, как и то, что подспудно я пытаюсь разыскать нечто определенное.

Дойдя до галереи, уходившей вниз, я побежал вперед, не останавливаясь на мелькавших этажах. Некий ритм настойчиво звучал в моей голове, и моя правая рука двигалась в согласии с ним. Я чувствовал, что должен открыть нечто знакомое, наподобие современного сейфа с системой поворотов и нажатий ручки, и что мог воспроизвести всю замысловатую последовательность движений. Я помнил ее – все еще помнил, благодаря снам или нет. Как любое из видений или непроизвольно запомненный обрывок легенды могли оставить в моем подсознании столь четкий, детальный след? Я даже не пытался искать этому объяснения. Мои действия не подчинялись никакой логике. Разве все, что происходило со мной – шокирующая способность ориентироваться в неизвестных руинах, немыслимое совпадение реальности, сновидений и мифов, – не было запредельным кошмаром? Быть может, тогда, как и сейчас, в минуты ясности рассудка, я был убежден в том, что вовсе не бодрствовал, и весь этот подземный город – лишь часть горячечного бреда.

В конце концов галерея привела меня на самый нижний уровень, и я сразу свернул направо. По некой неведомой причине я пытался идти как можно тише, хоть и двигался куда медленнее прежнего. Здесь, на самом глубоколежащем этаже, находилось нечто, чего я боялся, и, приблизившись к этому месту, я вспомнил, что именно служило причиной этого страха. То был один из окованных металлом, тщательно охраняемых люков. Стражи здесь больше не было; весь дрожа, я, как и в прошлый раз, крался по коридору, пересекавшему такую же базальтовую башню с таким же распахнутым люком. Я не имел ни малейшего понятия, куда иду.

Я подошел совсем близко к источнику ужаса – на меня смотрел разверстый люк. Впереди стояли ряды поломанных полок с сейфами, и я вглядывался в слой пыли перед одной из них, где лежали выпавшие книги. Новая волна паники захлестнула меня, и некоторое время я не мог понять почему. Мне уже встречались и разбитые сейфы, и разбросанные тома, ведь за миллиарды лет стены этого мрачного лабиринта не единожды противились тектоническим движениям, и эхо разрушения не раз катилось по его коридорам. Лишь подойдя вплотную, я понял, почему дрожу всем телом.

Меня пугали не книги – что-то еще виднелось в толстом слое пыли на полу. В свете фонаря казалось, что он был неровным, будто что-то потревожило его несколько месяцев назад. Слой пыли был достаточно внушительным, но в расположении участков наименьшей толщины прослеживалась некая упорядоченность, и это крайне встревожило меня. Направив луч фонаря на один из таких участков, я совершенно не обрадовался увиденному – иллюзия порядка лишь усилилась. Правильные линии определенно слагались в сгруппированные отпечатки – в каждой группе было по три следа, площадью чуть больше фута, и каждый след состоял из пяти округлых отпечатков площадью в три дюйма – один располагался спереди и четыре сзади.

Эта цепочка отпечатков, так похожих на следы, вела в двух направлениях, словно нечто сперва прошло в одну сторону, а после вернулось назад. Пусть они были едва заметными, случайными или привиделись мне, но в том, откуда и куда они вели, мне чудилось нечто мрачное и зловещее. Они кончались там, где под сломанными полками громоздились книги – должно быть, это произошло недавно, а начинались у наводящего ужас, никем не охраняемого люка, ведущего в неизмеримые бездны земли, откуда струился прохладный, влажный воздух.

VIII

Неодолимое желание идти вперед было настолько сильным, что затмило собой всяческий страх. Как еще я мог объяснить то, что продолжил свой путь, несмотря на эти ужасные следы, пробудившие во мне дремавшие воспоминания? Моя дрожащая правая рука по-прежнему двигалась, подчиняясь определенному ритму, словно пытаясь нащупать и отпереть какой-то замок. Я быстро миновал груду поваленных полок с сейфами и крадучись следовал по нетронутому пыльному полу к столь знакомой и оттого столь ужасной цели. В моем сознании звучали вопросы, о происхождении и уместности которых мне оставалось лишь гадать. Смогу ли я дотянуться до того, что лежит на полке, со своим жалким человеческим ростом? Сможет ли рука человека спустя миллиарды лет воспроизвести все движения, чтобы открыть замок? А может быть, замок уже безнадежно сломан? И что я стану – если, конечно, осмелюсь – делать с моей неминуемой (как мне тогда представлялось) и ужасной находкой? Станет ли она подтверждением невозможной, немыслимой истинности происходящего или подтвердит, что все вокруг – лишь сон?

Прокравшись к ряду полок, заполненных сводящими с ума книгами, чьи переплеты покрывали привычные иероглифы, я остановился. Все они прекрасно сохранились, и лишь три сейфа были открыты. Чувства, охватившие меня при их виде, не поддаются описанию – казалось, что все вокруг было знакомым. Я взглянул на полку, лежавшую почти на самом верху, совершенно недосягаемую, и попробовал прикинуть, каким образом лучше добраться до ее содержимого. Четырьмя рядами ниже находилась распахнутая дверца, а замки других можно было использовать в качестве опоры для рук и ног. Чтобы пользоваться обеими руками, мне пришлось зажать фонарь в зубах. Нельзя было шуметь. Обратный спуск с моей находкой представлялся мне куда более сложным, но я мог прицепить ее фиксатор к воротнику куртки, забросив ее на спину наподобие рюкзака. Будет ли исправным замок сейфа? Я не сомневался, что смогу в точности воспроизвести каждое из движений, необходимых для того, чтобы открыть его, в надежде, что замок откроется беззвучно и что мои руки не подведут меня.

Едва подумав об этом, я стиснул фонарь в зубах и начал карабкаться наверх. Замки на дверцах были неважной опорой, но, как я и рассчитывал, мне немало помогла распахнутая дверца. Вцепившись в нее и угол ячейки, я подтянулся наверх без единого звука. Удерживая равновесие при помощи верхней части дверцы, я потянулся направо и нащупал заветный замок. Онемевшие от напряжения пальцы плохо слушались, но анатомия конечности оказалась несущественной. Мышцы все так же помнили нужную последовательность действий, явившуюся мне из неизмеримых глубин прошлого – не прошло и пяти минут, как послышался щелчок, столь знакомый и столь неожиданный. Еще миг – и слабо скрипнувшая дверца открылась.

Я изумленно смотрел на открывшийся мне ряд сероватых контейнеров и ощущал, как меня захлестнула волна неописуемых чувств. Стоит лишь протянуть руку – и я завладею тем, что способно вызвать во мне нечто большее, чем простой страх. Меня все еще одолевала дрожь, но, подняв целое облако пыли, я сумел почти беззвучно высвободить нужный контейнер. Как и все другие, он был размером двадцать на пятнадцать футов и толщиной чуть более чем три дюйма; в нижней части переплета виднелся прихотливый геометрический узор из иероглифов. Зажав его между собственным телом и полкой, я возился с замком, пока тот не поддался. Приподняв крышку, я перекинул тяжелый контейнер на спину и зацепил фиксатор за ворот куртки. Теперь мои руки были свободны, и я неловко спустился вниз, на пыльный пол, приготовившись осмотреть желанную добычу.

Встав на колени среди песка и пыли, я повертел контейнер в руках и положил перед собой. Мои руки дрожали – я боялся открывать книгу, что лежала внутри, почти так же сильно, как желал этого. Постепенно то, что я должен был отыскать, приобрело весьма ясные очертания, и подобное откровение почти парализовало мой разум. Если я в самом деле не грезил, если она и впрямь находилась там – последствия такого открытия могли стать слишком тяжкими для человеческого рассудка. Больше всего меня мучило то, что на какое-то время я потерял способность воспринимать все, происходящее со мной, как сон. Я ощущал, что окружающая действительность омерзительно реальна – стоит мне вспомнить все, что случилось потом, как это чувство возвращается вновь.

Я помню, как дрожащими руками извлек книгу из контейнера, зачарованно глядя на такие знакомые иероглифы на переплете. Она сохранила свой первозданный вид, а заголовок воздействовал на меня почти гипнотически, словно я был способен прочесть эти символы. Не могу поклясться в том, что я действительно не прочел их благодаря воспоминаниям из далекого, ужасного прошлого. Должно быть, прошло немало времени, пока я не осмелился раскрыть переплетенную тонким металлом книгу. Я медлил под любыми предлогами. Разжав зубы, я взялся за фонарь и выключил его, экономя заряд батареи. Со всей смелостью, на какую был способен, я поднял металлическую обложку, не включая фонарь, напоследок все же взглянув на раскрытые страницы, изо всех сил стараясь не издать ни звука, невзирая на то что мог увидеть.

Мне хватило лишь мгновения, чтобы почти лишиться чувств. Стиснув зубы, я все же сумел промолчать. Бессильно опустившись на пол, я приложил ладонь ко лбу; вокруг царил непроглядный мрак. Случилось то, чего я так ждал и боялся. Либо я грезил, либо время и пространство стали посмешищем. Должно быть, мне снился сон – но если это было не так, я должен был противостоять этому кошмару и показать свою находку сыну. Моя голова беспрестанно кружилась, хотя в окружавшей меня непроницаемой тьме все застыло. Жуткие образы и ужасные мысли пробудились во мне, застив мой разум, едва мне стоило бросить взгляд на эти страницы.

Я вновь вспомнил следы в пыли и задрожал, услышав звук собственного дыхания. Я снова включил фонарь, открыл книгу и смотрел на нее так, как добыча змеи смотрит в ее глаза и разверстую пасть. Руки почти не слушались меня, но я сумел захлопнуть проклятую книгу, засунуть ее обратно в контейнер, закрыть замок и крючкообразный фиксатор. Я должен был забрать ее с собой назад, во внешний мир, если он вообще существовал – как и эта бездна, и я сам.

Не помню, как скоро я поднялся с пола и побрел назад. Странно, но за все то время, пока я находился в этом кошмарном подземелье, я ни разу не взглянул на часы – должно быть, сказывалось ощущение отчужденности от реального мира. Зажав зловещий контейнер под мышкой, с фонарем в руке, в безмолвном ужасе я прокрался мимо дышавшей влагой бездны и следов, таящихся в пыли. Поднимаясь наверх по бесчисленным галереям, я почти утратил всякую осторожность, но не мог избавиться от дурного предчувствия, не тревожившего меня на всем протяжении спуска.

Сама мысль о том, что мне придется вновь пройти сквозь базальтовую башню, что была старше, чем этот город, и где холодные ветры поднимались из никем не охраняемой бездны, ввергала меня в ужас. Я думал о том, чего так боялась Великая Раса; о том, что – пусть обессилевшее и умирающее – все еще могло таиться там. Я думал об округлых пятипалых отпечатках и о том, что узнал о них из своих снов; о неестественных ветрах и свистящих звуках, связанных с ними. Я вспоминал истории аборигенов, где говорилось об ужасных ураганах, рождавшихся в безымянных подземных руинах.

Резной символ на стене подсказал мне нужный уровень; обратно я возвращался мимо стеллажа, где изучал первую книгу, и достиг круглого зала с арочными проходами. Справа я сразу увидел ту самую арку, откуда пришел. Я понимал, что на обратном пути мне придется куда труднее, ведь за архивами лежали каменные завалы. Моя ноша тяготила меня, и все труднее было передвигаться беззвучно, так как я постоянно спотыкался о камни и всевозможные обломки.

Так я добрался до места, где обвалился потолок, образовав настоящую гору камней, сквозь которую мне удалось проложить узкий лаз. Я ужаснулся при мысли о том, что мне придется снова пролезть по нему; в первый раз я наделал немало шуму, и теперь, вновь увидев следы на полу, я больше всего боялся, что не смогу сделать это беззвучно. Контейнер, который я нес, ничуть не облегчал эту задачу. Со всей возможной осторожностью я взобрался на груду камней и протолкнул его в узкое отверстие перед собой, стиснув фонарь в зубах, затем полез вперед и, как и прежде, чувствовал, что сталактиты обдирали мою спину. Когда я попытался подобрать контейнер, он упал и со стуком покатился вниз по камням – услышав это, я покрылся холодным потом. Я все же сумел схватить его, но в следующий миг поскользнулся на осыпающихся, грохочущих обломках.

Я с ужасом слушал, как грохот эхом отражается от стен. Мне показалось, что далеко позади раздался ответный звук – неописуемый, пронзительный свист, который не могло издавать ни одно живое существо на земле. Возможно, этот звук был плодом моего воображения. Если это и в самом деле так, то в том, что случилось, едва я поддался панике, есть некая мрачная ирония.

Мной овладело беспросветное, всепоглощающее безумие. Сжимая фонарь, цепляясь за контейнер, я помчался вперед, одержимый лишь одной мыслью – как можно скорее выбраться из этих чудовищных развалин наружу, в столь далекий мир яви, где над пустыней сияла луна. Не помню, как я добрался до второй горы обломков под рухнувшим потолком, возвышавшейся среди кромешной тьмы, и начал лихорадочно карабкаться наверх, сбивая в кровь руки и ноги на острых камнях. А затем случилось нечто ужасное. Вслепую добравшись до вершины, резко обрывавшейся вниз, я не смог удержаться и оступился, вызвав настоящую лавину из камней, с ревом сорвавшуюся вниз; словно гром грянул в непроницаемом мраке каверны, и содрогнулась сама земля.

Не знаю, как я сумел спастись, но в памяти моей остались обрывочные картины – я бежал, прыгал и полз по коридору, сопровождаемый лязгом и грохотом; фонарь и контейнер все еще были со мной. Стоило мне приблизиться к страшной базальтовой башне, как чудовищный ужас вновь оледенил мое сердце. Стоило стихнуть грохоту обвала, как вновь раздался кошмарный свистящий звук, который, как мне казалось, я слышал раньше. Теперь у меня не было сомнений в его иллюзорности, но хуже всего было то, что его источник лежал впереди.

Кажется, тогда я истошно закричал. Я смутно помню, как со всех ног промчался сквозь подземелье базальтовой башни древних тварей, где из разверстой двери в бескрайнюю черную бездну доносился все тот же свист. Омерзительная каверна изрыгала наружу дикий, холодный, беснующийся вихрь.

Помню, как перепрыгивал и переползал через бесчисленные камни и обломки, а вокруг бушевал разъяренный ветер и звучал пронзительный свист; они усиливались с каждым мгновением, и казалось, что вихрь гнался за мной, и от него не было спасения. Его неистовые порывы не подталкивали меня вперед: напротив, они замедляли меня, подобно петле лассо или удавке, сжимавшей мое тело. Уже не думая о том, чтобы двигаться как можно тише, я перевалился через очередную кучу камней, оказавшись в наклонной галерее, ведущей наверх. Помню, что я мельком увидел вход в машинный зал и едва не исторг дикий вопль, заметив проход на два уровня ниже, где находилась еще одна дверь, распахнутая навстречу нечестивой бездне. Все же я смог удержаться от крика, но на ходу повторял одно и то же: все это сон, всего лишь сон, и совсем скоро я очнусь. Может быть, я был в лагере, а может, и дома, в Аркхэме. Рассудок мой подкрепился этими надеждами, и я начал подъем по ведущей наверх галерее.

Конечно, я не забыл о том, что мне придется снова перепрыгнуть через четырехфутовую пропасть, но меня одолевали страхи иного рода, и я осознал весь ужас своего положения, лишь когда достиг ее. Прыжок при спуске дался мне довольно легко, но сейчас дальний край расщелины находился выше, чем мой, кроме того, я изнемогал от усталости и страха, тяжкой ноши и дьявольского ветра, тянувшего меня назад. Все это в один миг промелькнуло в моей голове, как и мысль о том, что за неведомые твари могут таиться в черной бездне.

Дрожащий свет моего фонаря совсем ослаб, но все же я смутно помнил, где находится место для прыжка. Холодные порывы ветра и омерзительный свист за моей спиной подобно опиатам на мгновение притупили мой страх перед жуткой разверстой пропастью. Но вдруг я ощутил точно такое же дуновение ветра и услышал точно такой же свист перед собой – из невообразимых глубин навстречу мне поднималось нечто чудовищное.

Тогда я оказался в безраздельной власти ужаса. Остатки разума покинули меня – слепо повинуясь животным инстинктам, я ринулся вперед, к спасительной горе обломков, уходившей наверх. Оказавшись у самого края провала и собрав все силы, я совершил гигантский скачок, мгновенно оказавшись в самом сердце адского вихря отвратительных звуков и чувствуя, что тьма вокруг стала совершенно осязаемой.

Это воспоминание – последнее из тех, что связаны с действительностью. Все, о чем говорится далее, можно отнести к разряду фантасмагорических галлюцинаций. Сон, умопомрачение и память сплели цепь фантастических фрагментарных видений, не имевших ничего общего с явью. С невероятной высоты я падал сквозь липкий, обладавший разумом мрак и слышал чудовищную какофонию чужеродных звуков, которые не могло издавать ни одно из существ, живущих на земле. Во мне пробуждались доселе дремавшие рудиментарные чувства: с их помощью я видел подземные каверны, где обитали ужасные парящие твари – бездны земли и океаны в ее глубинах, где возвышались слепые базальтовые башни и никогда не светило солнце.

Яркая вспышка озарила мое сознание – без помощи слуха и зрения я познал тайны планеты родом из глубины веков, не являвшиеся мне даже в самых невероятных снах. Мое тело терзали и сжимали холодные пальцы влажной тьмы, и повсюду слышался жуткий, проклятый, пронзительный свист, поднимавшийся над какофонией звуков, сменяющейся тишиной, и я бесконечно кружился в черном вихре.

Затем я видел циклопический город, но не его руины – он явился мне в своем первозданном облике, точь-в-точь как в моих снах. Я вновь оказался в своем нечеловеческом, коническом теле, среди существ, принадлежавших к Великой Расе, и пленных умов, сновавших с книгами по величественным коридорам и просторным галереям. На эти картины наложились ужасные образы, мелькавшие в моем подсознании: я отчаянно боролся, пытаясь высвободиться из цепких объятий ураганного ветра, затем летел сквозь плотный, сгущающийся воздух, прорываясь сквозь темные вихри, спотыкался о камни, преграждавшие путь.

Казалось, что на миг я обрел зрение – далеко над собой я увидел неверный расплывчатый голубоватый свет. Это видение сменилось другим – теперь я полз наверх, протискиваясь сквозь нагромождение обломков навстречу сияющей луне, а за моей спиной ревел разъяренный ветер, пока все за моей спиной не обрушилось под его чудовищным напором. Зловещее пульсирующее сияние луны вырвало меня из плена иллюзий, вернув в реальный мир.

Я распростерся ничком, зарывшись пальцами в песок австралийской пустыни, а вокруг меня бесновался вихрь, подобного которому не бывало на земле. Моя одежда была изорвана, все тело покрывали ссадины, синяки и царапины. Не могу сказать, сколько времени мне потребовалось, чтобы окончательно прийти в себя; не знаю, когда мои воспоминания сменил горячечный бред. Казалось, здесь была груда титанических каменных блоков, под ними лежала бездна, таившая в себе ужасные откровения и невыразимый ужас, что настиг меня, – но что из этого в самом деле существовало? Фонаря при мне больше не было, как и металлического контейнера, который я нашел. Действительно ли я нашел его, как и эти руины, и эту бездну? Оглядевшись, я не увидел ничего, кроме спокойного пустынного песчаного моря.

Дьявольский ветер стих, и мерзкая грибовидная разбухшая луна растворилась в западном небе. С трудом поднявшись на ноги, я побрел на юго-запад, в сторону лагеря. Что же случилось со мной на самом деле? Быть может, я лишился чувств и подобно сомнамбуле блуждал среди песков и камней? А если нет – смогу ли я жить дальше? С этой мыслью вся вера в нереальность моих снов, порожденных легендами, покинула меня, уступив место прежним сомнениям. Если существовала та бездна, значит, существовала и Великая Раса с ее богомерзкими деяниями в космическом водовороте времени, и то были не сны – детища мифов и преданий, но кошмарная, сводящая с ума реальность.

Неужели мое сознание действительно было заброшено в мир, где не ступала нога человека, на сто пятьдесят миллионов лет назад? Неужели я, потеряв память, стал вместилищем чужого разума, явившегося из бездны времен? Был ли я пленником этих жутких созданий, видел ли проклятый каменный город в дни его славы, бродил ли по знакомым мне галереям в отвратительном теле, принадлежавшем захватчику? Более двадцати лет меня мучили сны и видения – или ужасные отголоски моей собственной памяти? Доводилось ли мне беседовать с умами из недостижимых уголков времени и пространства, постигнуть все тайны прошлого и будущего вселенной и запереть свои труды в металлическом контейнере, хранившемся в титанических архивах? Что же до тех тварей – древней расы пришельцев, повелевавшей ураганами, миллионы лет таящейся в черных безднах земли, слабея и вымирая, пока на поверхности планеты друг друга сменяли разнообразные формы органической жизни – существовали ли они?

Не знаю. Если реальна и бездна, и то, что таится в ней, надежды нет. Тогда над всем миром, над всем человечеством лежит немыслимая, глумливая тень, что лежит вне времени. К счастью, кроме последних отрывочных видений у меня нет ни единого доказательства. Я потерял металлический контейнер, и подземный лабиринт все еще не найден. Если вселенная с ее законами смилостивится над нами, его не найдут никогда. Так или иначе, мой сын все равно узнает от меня обо всем, что со мной случилось, или о том, что мне привиделось; пусть он, будучи профессиональным психологом, судит о реальности произошедшего и предаст мою историю огласке.

Я уже упоминал, что осознал истинность своих многолетних мучительных сновидений благодаря тому, что открылось мне в тех исполинских руинах, погребенных в недрах Земли. Мне нелегко доверить бумаге столь важное откровение, хотя любой из читателей уже обо всем догадался. Разумеется, оно заключалось в книге, покоившейся в металлическом контейнере – том, что я похитил из всеми забытого хранилища, где он лежал в пыли миллионы лет. От зари человечества ее не касалась ничья рука, и никто не мог ее увидеть. И все же, в свете фонаря посреди этой страшной мегалитической бездны, я увидел, что символы, начертанные на хрупких, пожелтевших от времени страницах, не были иероглифами родом из тех времен, когда сама Земля еще была юной. То были буквы латинского алфавита, слагавшиеся в слова английского языка, написанные моим почерком.

1935