— Проектор ставить сюда? — задумался я вслух, оглядывая не внушающий доверия стол.

— Да, сюда, а куда же еще?

Почувствовав себя почему-то не в своей тарелке, я начал устанавливать аппаратуру и готовить ее к работе. Повесить экран оказалось весьма-таки сложной задачей. Домой! Как я хотел уйти!

Наконец «шестнадцатый-первый» был налажен, я крутнул рукоятку. Маргарита уселась (у меня мелькнула мысль, что для нее не существует разницы, где сидеть — то ли в так называемом кинозале, то ли дома в тапках или без оных), закурила, естественно, и я начал демонстрацию. Поначалу пленка шла хорошо.

Рваные желтые облака. Странно. Ведь это черно-белый фильм? Я моргнул и слегка врезал себе по глазам, так, чтоб всплакнуть. Появилось немного слез.

Кадр уходил из окна — копия была явно высохшей. Только бы не порвалась. Этот сеанс был для меня маленьким адом, репетицией, — репетицией чего? Чего-то глубоко интимного, как смерть? — я молился об одном: чтоб все прошло без сучка без задоринки. Слишком много выпало сегодня на мой вечерок, если называть им вторую половину дня (приходили яжемамки с тупыми орущими киндерами и требовали мультиков. Целлулоид). Прокрутив довесок, где, кроме титров, почти ничего и не было, если не считать четырех-пяти длинных маловразумительных кадров, претендующих на какой-то непостижимый смысл, я остановил проектор. Стало тихо, даже как-то зловеще тихо.

Маргарита, не торопясь, докурила сигарету какого-то явно американского производства. «Пэлл Мэлл», «Л и М», «Мальборо» или что-то в этом духе. Потом закурила еще одну. Какая гадость!

Я стоял у проектора. Мне хотелось домой. Отпу́стите ли вы меня, госпожа? — вертелась в голове мыслишка.

А фильм-то был недурной. Уж сколько раз я его прокрутил — все чем-то цепляет. Не спрашивайте мнения критиков о качестве кинокартины, если дружите с головой. Да, я знаю: вы читали журнал. Не спрашивайте зрителей. Спросите киномеханика. Он вам никогда не солжет.

Начал сворачивать оборудование. Первым делом — экран, затем в кофр полетели колонки. Тяжело. Поясница стала раскалываться. Усилитель. Слава богу, на маленьких лампах, хотя и весит тоже немало. Где эти ваши транзисторы? Э-эх. Еще говорят, существуют какие-то микросхемы. Для меня это темный лес. Транзисторный усилитель (видел я его) по габаритам, да и по массе, не так уж и сильно отличается от лампового, как ни странно. Когда все несешь на своем горбу, впрочем, даже сто граммов — не такой уж маленький груз. Но покупать аппарат на полупроводниках Янкель даже не собирается — ему-то что, он возит комплект на машине.

Безумно захотелось присесть. Вот, внезапно. И кресло было. Я не позволял себе расслабляться в доме клиента — не потому, что был щепетилен и горд, а потому, что знал по собственному горькому опыту: дальше будет тяжелее. Проволочешь аппаратуру каких-нибудь пятьдесят метров, выйдя из дома, а затем сядешь на поребрик, или что там подвернется, посидишь, и начнешь ловить такси, а оно чудовищно дорого. Прощай, заработок. Все это вечернее шоу превратится в пшик, дохода хватит лишь на то, чтобы купить два литра кефира и батон. Либо буханку черного, тут уж придется выбирать. Так-то.

Люблю кефир.

А Маргарита любит коньяк. Я куртуазно отнекивался, но из вежливости в конце концов принял угощение. Думал, посошок. Присел. Сиденье слегка провалилось, но, в общем, было приятно. Я побарабанил пальцами по подлокотнику (звук вышел глухим) и призадумался о том, что пора бы уйти. Нет. Я сидел.

Устал я, братцы. Устал. Виски вспотели. Потянулся к карману брюк, дабы вынуть носовой платок и вытереть пот, но вспомнил, что до последнего времени не заставал себя за подобной привычкой. Украдкой смахнул пот рукавом.

Маргарита явно хотела что-то сказать и не решалась. Мне было непонятно, как помочь ей, хотя все мои силы уходили на эту думу. Мыслишки раскалывали черепок. Вспомнилось, как с одним придурком на шикарной по тем временам «восьмидесятой» мы выехали за город и заблудились. Виноват был я, неверно указав дорогу. Не представлял себе, как это выведет водилу из себя. Он чуть не чокнулся от горя. Крюк в каких-то десять километров был ему ножом в сердце. Или еще куда-то. Ведь, понимаешь ли, сколько горючки сожгли! А шины-то новые, и покрытие новое, шершавое, еще не укатанное. Мне захотелось дать ему по морде. На кой ты купил тачку, чтобы ездить на ней, или причитать о никчемности бытия? Вот такой я.

— Хочу спать, — Маргарита потянула край дивана-раскладушки, на котором до сих пор сидела; раздался грохот. В мою задницу впились осы. А может быть, клещи. Вкупе с этими явлениями было нелегко поставить рюмку на столик (она налила-таки еще, добрая). Я для порядка прокашлялся. Явно было пора уходить.

В прихожей я нагрузил на себя все это проклятое барахло, вышел из дома, не глядя на привратницу, кое-как доплелся до базы на Фестивальной, скинул ношу и пополз на хату.

Это было только началом моих странных, весьма странных отношений с Маргаритой.

_{* * *}

Она просто зачастила к нам. Меня это стало утомлять. Брать с нее деньги уже казалось какой-то несусветной пошлостью. Но Маргарита всегда втискивала в мою руку сто пятьдесят с мелочью. Мне оставалось только нажимать кнопки на омерзительном чекопечатающем аппарате; отрывать ленту я удосуживался редко, да кому это нужно? — налоговая не придет; а кто ее знает, может, и придет, — бумажная змейка, бывало, спускалась до пола. Но ради Маргариты, когда знал, что она посетит наше безымянное заведение — вот глупость! — я даже заряжал новый рулончик. Янкель ныл, но я лихо отмазывался: «Посмотри, — говорил я, — как неровно намотан рулон, он явно выходит за габариты гнезда. Мне, знаешь ли, плевать, как ты понимаешь, что́ не пропечаталось — то не пропечаталось, ведь в памяти этой тухлой пародии на твой мозг кое-что сохранилось. Так-то вот. — Янкель разумно кивал, его узкое лицо с грустными глазами и пошлыми усиками — мода столетней давности, — как всегда, выражало умеренную скорбь. — А если это увидят мытари, понравится им такая история?» — шеф обещал отремонтировать машину, воз и застревал, как ныне, там («Ой, забыл!»), мне приходилось выкидывать змею, уснувшую в пароксизме наслаждения, на стол, и вручную регулировать тягу. Машинка возмущенно гудела и лязгала, но работала.

Маргарита ходила к нам и действительно спасала в некотором роде кассу. Однако этого было мало. В конце концов дурдом сказался на моей зарплате, и весьма резко. Янкель, конечно, только разводил руками. Вся эта лажа мне не нравилась. Тупил. Я, уже будучи предателем, в третий раз наведался в «Багровый закат», интересуясь, не освободилась ли вакансия. Марфа Петровна, виновато глядя в пол, бормотала: «Да, нелегкие времена, Матвей. Ставки пока нет. Хотя Наташа вроде бы собирается в декрет. А пес ее знает, Наташу, — Марфа Петровна обратила на меня взор, ее глаза мигали, словно лампочки на новогодней елке, — пойдет она в декрет или нет! От кого она залетела? И залетела ли вообще?»

Я помнил Наташу — на курсах учились в одной группе и стажировались вместе, здесь же. В «Багровом закате» она и прижилась. Я же почти случайным образом попал к Янкелю. Наташа, по моим понятиям, блюла мораль. Какова ее судьба? Хорошо, если ей придется няньчить детишек. Двух. А лучше трех.

Врубил алертность, взглянул на тупые плакаты, обещающие райские наслаждения, и почесал, пробормотав слова прощания. Марфа Петровна квохтала: «Ну куда же ты, Матвейчик, давай хотя бы чаю попьем! У меня есть хороший!»

Пересекая проезжую, думал о Маргарите. Меня чуть не сбил какой-то дурной «Ауди». Вот еще радость, подумал я. Слушай, значит. По-латыни это, базарят, так.

Перебрался на другую сторону улицы.

Оглянулся. Марфа Петровна, надо думать, стала предаваться размышлениям о том, как будет парить мозги Наташе. Надеюсь, они придут к консенсусу.

Тропинка (нет, не аллея, а тропинка) вела меня на Кеплера. Я туда хотел. И не хотел. Видимо, мне нечего было сказать Маргарите. Или много чего сказать. Пришлось свернуть вбок. Направо.

Плюхнулся на скамейку и стал созерцать домишко, спаленный бомжами. Неудачно я расположился — совсем неподалеку находилась «пятая», и я, блин, дождался. Илона — ну надо же, какая встреча! — некоторое время смотрела на меня, потом мотнула блондиночным, на фиг, хвостиком, и изрекла:

— Все бухаешь?

Руки похлопали по карманам комбинезона в поисках сигарет. Нашлись. Чирк.

— М-да-а, — романтично прищурившись (так ей казалось), заявила Илона.

— Вот тебе, — не менее романтично заявил я, изображая кукиш. Показать традиционный американский жест мне не хватило то ли воспитания, то ли чувства юмора.

Илона, хихикнув, бросила недокуренную сигарету и свалила к своей чокнутой работе — спасать кого угодно от смерти, разве что только не своего бывшего мужа.

Я давно не пил. А тем более теперь: на кой пить, если меня ждет Маргарита! В последнем я был уверен.

_{* * *}

На работу я просто начал забивать. Все больше прислушивался к рассказам Марго. А они не давали скучать.

— Матвей… — она опрокинула стопарь. Вот алкоголичка.

Терпеть не могу предисловий с такими интонациями. Кто-то из этих великих психологов сказал: самый сладчайший звук для слуха человеческого — звук его имени. Бред.

— Что же делать-то… Что делать… — Маргарита надумала поползать по дивану в поисках зажигалки. Я вынул свое, припасенное быстрое пламя. Заготовленное специально для Маргариты.

Пьянь. Не хватало мне еще одной алкашки. Фуфло. Дура.

— Теперь-то… — она затягивалась, не озадачиваясь тем, чтобы стряхнуть пепел куда следует. Не-ет, хватит с меня, лучше поехать в парк и фотографировать собственные ноги.

Я знаю, о чем говорю. Пытался вытряхнуть одну идиотку из этого дерьма. Она была возлюбленной, скажем так. С пьющими мужиками еще можно иметь дело. У них бывают просветления. С пьющими бабами — нет. Все, закрыли тему.

— Маргарита, — пробакланил я.

— Мне тяжело.

— Угу. Понимаю. Мне тоже тяжело.

— Нет, Матвей, — она сломала сигарету, ткнув ей в найденную пепельницу; выглядело это немного театрально, — нет. Ничего ты не понимаешь.

— Лады, — я встал. — Пойду, что ль.

В этот момент я чувствовал себя гордой проституткой. А что, причины были. Во второй вечер, когда я снова приволок аппаратуру с той же копией, Маргарита под конец заснула, даже всхрапнула слегонца. Только я намеревался на цыпочках выскользнуть, как она повелела подойти к ней (а что я? — я был в образе) и взять за руку. Что, ошарашило? Меня тоже. Весь майонез был в том, что она обещала мне заплатить. Больше обычного. Чуть не рехнулся, держа ее ладонь и думая о том, какой же я грязный парнишка.

Она заснула мгновенно. Я тут же включился в игру и стал рассматривать женщину.

Имел на это право. Мне было заплачено, я мог делать, что угодно. М-да, логика…

Немного крупноватый нос. Глаза красивые. Чуть не рассмеялся — как можно судить об этом, когда человек спит? Хм-м, однако. Пребывал в полной уверенности: у Маргариты красивые глаза. Но ведь я просто не обратил на них внимания, как это всегда происходит со мной: глядя на нового собеседника, мне всегда удается до мельчайших подробностей запомнить черты его лица, каждую морщинку, каждый мускул, но глаза Маргариты — да я ведь цвета их ни за что не смогу вспомнить! Видимо, я попросту не успел обдумать мысль о цвете глаз. Подсознание механически зафиксировало увиденное, а сознание было занято в это время чем-то другим — то ли пустопорожним диалогом, то ли подсчетом этажей на индикаторе в лифте. Да ерунда. Не могло этого быть. От моего донельзя убитого сознания вряд ли укрылось что-нибудь, то самое, что могло бы на подсознание повлиять. Сознание и подсознание едины — внезапно посетившая мысль показалась мне невероятно оригинальной. Я вспотел. Лицо Маргариты тоже было влажным. Я вглядывался в него при свете крошечного тусклого бра и ломал голову, пот ли это, или слезы, или я вообще нахожусь в дурдоме. А ведь для этого были предпосылки.

Тогда мне казалось, а сейчас кажется в еще большей степени: что-то в этом мире устроено не так. И сильно не так. Раньше ведь такого не было, правда? Взять хотя бы гравитационные ямы. На самом деле их следовало, скорее всего, окрестить антигравитационными, но с легкой руки какого-то журналиста-недоучки их стали называть гравитационными. В одну из таких ерундовин я и попал, шагая за Маргаритой в тот, первый, вечер. На секунду-другую это облегчило труд. Сила тяжести в подобных местах никогда не падает до 0 g, только уменьшается — в самых редких случаях до одной тысячной или около того. Первая чудовищная антигравитационная аномалия возникла в Мали, захватив площадь около восьмидесяти тысяч квадратных километров. Прелесть ситуации заключалась только в одном: отклонение от нормы не распространялось более, чем на два с половиной — три метра вверх. Располагайся граница значительно выше — мы уже ни о чем не говорили бы, поскольку малая сила тяжести не в состоянии удержать атмосферу. Вторая по величине аномалия захватила немалый кусок Западной Сибири, третья покарала за какие-то грехи Индию.

Маргарита вздрогнула; я, будто заразившись, сделал то же самое. Нет, держать ее руку не было никаких сил. Мне приспичило выйти.

Рыдать крану в кухне долго не позволил — просто наполнил чашку и выпил.

Подобные паранормальные явления подразделяются на два типа: стационарные и динамические. Стационарные я описал. Динамическая яма — небольших размеров, с поперечником от нескольких миллиметров до сотен метров — могла возникнуть где угодно. А потом исчезнуть. Ничего забавного в этом нет.

Но поначалу было здорово. Особая радость была доставлена, конечно, детям. Да и мамаш грела нелепая, в сущности, идейка, что каждая из них эдак за здорово живешь может скинуть десяток-другой килограммов, а то и более. Кретинки.

Было и еще кое-что, и, прямо скажем, осознание этого факта мне нисколько душу не грело.

Маргарита опять слегка дернулась. До чего ж я нетривиально стал проводить вечера. Подойдя к окну, заглянул в щель между шторами. Темнота и туман. Тихо. Верхушку пятнадцатиэтажного дома напротив (таких небоскребов уже давно не строят) не было никакой возможности разглядеть.