Осенью 1996-го в отставку с поста секретаря Совета безопасности России с причудливой формулировкой «за создание незаконных вооруженных формирований» был отправлен Александр Лебедь. Березовский и Чубайс цинично использовали харизматического генерала для удержания власти в своих руках и убедили Ельцина выбросить Лебедя на улицу.

На место генерала в Совбез Ельцин назначил бывшего спикера Думы, «очень гибкого политика» Ивана Рыбкина, который умел «водиться в мутной воде». К выборам 1995-го бесхребетный Рыбкин уже сидел в аквариуме Березовского. Своего хозяина Рыбкин по договоренности назначил... своим замом в Совбез. Иностранное гражданство не стало при этом препятствием для высокой государственной должности Березовского. А она ему была очень нужна для прикрытия своих тайных дел с боевиками в Чечне.

Иван Рыбкин был избран в Государственную Думу по Аннинскому округу Воронежской области, вместившему в себя почти половину сельской территории и четверть населения этого крупнейшего черноземного региона России (сам город Воронеж в этот избирательный округ не входит). После перехода осенью 1996 года депутата Рыбкина на работу в администрацию президента в округе на март 1997-го были назначены дополнительные выборы. На них я и решил испытать свои силы.

С Воронежской областью семью Рогозиных связал мой прадед - Борис Николаевич Миткевич-Жолток - сын полицмейстера Николая Антоновича, о котором я уже подробно рассказал в предыдущих главах. Один из первых русских военных пилотов, участник Первой мировой войны, он, несмотря на свое аристократическое происхождение, после революции решил остаться в России. Новые власти нуждались в военных специалистах. Его пригласили служить в Красной армии. В 1922 году военспец Борис Миткевич (вторую часть фамилии после Революции 1917 года мои родственники предпочитали не упоминать) принял непосредственное участие в создании первых в СССР летных училищ. Одно из таких училищ было открыто в городе Борисоглебске (его, кстати, окончил легендарный советский летчик Валерий Чкалов) -старинном провинциальном купеческом городке, который до сих пор свято хранит давно утерянные в мегаполисах культурные традиции русского народа.

Во время Великой Отечественной войны Воронежская область стала местом тяжелых упорных боев Красной армии с немцами и их сателлитами -итальянцами, венграми и румынами. От Воронежа после войны мало что осталось. Зато второй по значимости город Воронежской области -Борисоглебск - уцелел. Да не просто уцелел: ни одна немецкая бомба на него не упала. Местные старожилы давали сему чуду следующее объяснение: в 1930-е годы во 2-й военной школе летчиков Красного Воздушного флота вместе с нашими пилотами проходили обучение и некоторые будущие асы Люфтваффе. Это обстоятельство, якобы, и сохранило город во время ожесточенных боев 1942-1943 гг.

В 1990-е годы жители Борисоглебска радушно приняли на постоянное место жительства около 15 тысяч русских беженцев из Таджикистана, Узбекистана и Чечни. Здесь же возникла крупнейшая в стране община переселенцев. Ее представители, приезжая в Москву по своим делам, часто останавливались в исполкоме КРО. Они и сыграли решающую роль в моем намерении баллотироваться на дополнительных выборах.

За месяц, отведенный на агитационную кампанию, я проехал тысячи километров сельских дорог, провел сотни встреч с избирателями, собрал тома наказов от простых людей. Поездка по русской глубинке показала мне, насколько плохо живут наши люди. Здесь, в деревне, отсутствовали элементарные блага цивилизации - газ, тепло. Теплый туалет и ванная -большая редкость. Даже общественные бани, без которых сложно представить себе жизнь на селе, с приходом перестройки все, как по команде, позакрывались и развалились. Сельские клубы пришли в негодность, школы обветшали. Сельскохозяйственные общины по большей части обанкротились и перестали платить работникам зарплату. Плюс вечные перебои с пенсиями.

Беженцы, чудом выжившие в «мясорубках» кавказских и азиатских этнических войн и перебравшиеся в русскую провинцию, обитали в невыносимых условиях: их как поселили в гигантские металлические бочки на окраине Борисоглебска, где зимой - Антарктида, а летом - Сахара, так они там и жили. Нет, правительственные комиссии, конечно, приезжали, но толку от них был ноль.

Несмотря на эти далекие от цивилизации бытовые условия, люди в Воронежской области не озлобились. Если и сохранилась в России национальная культура, так это здесь - в глубинке. Народ в деревне крепок здоровьем, смышлен до хитрости и остр на язык. Примут не каждого. Сначала долго будут присматриваться.

Был у меня во время этой выборной кампании курьезный случай. Приезжаю на одну достаточно крупную птицефабрику. Встречает директор - рослая красивая русская женщина. Видно, что властная: по дороге, пока шли к ней в кабинет через кормоцех, тихо и жестко раздавала своим сотрудникам поручения. Потом усадила меня за стол, налила стакан чая с медом и говорит: «Ну что за мужик пошел нынче! Снизу положишь - задыхается, сверху положишь - его укачивает, а сбоку - сразу грудь просит! Тьфу! Вот вы - мужик хороший! Голосовать будем!»

Несмотря на комичность ситуации, скрытый смысл слов этой женщины мне был понятен: воронежцам нужен был защитник в Москве - упрямый и не зависящий от местных кланов. И свой выбор они остановили на мне.

В марте 1997 года, уверенно победив в изнурительной борьбе кандидата от КПРФ - фаворита предвыборной гонки, я был избран депутатом Государственной думы - того самого созыва 1995-1999 годов, куда так и не смог пробиться избирательный список Конгресса русских общин. В Думе я вошел в независимую депутатскую группу «Регионы России» и парламентский Комитет по делам национальностей.

Первой моей законотворческой инициативой стал законопроект «О национально-культурном развитии русского народа». Этим законодательным актом, в случае его одобрения палатами Федерального собрания, русские впервые обозначались как народ «государствообразующий, разделенный и коренной на всей территории Российской Федерации». Перед правительством ставилась задача преодоления разделенности русской нации и ее воссоединения. Кроме того, правительству поручалось ежегодно информировать палаты Парламента России о демографической ситуации в стране, социальном самочувствии русского народа и ходе реализации программы его воссоединения.

Казалось бы, чему возражать? Законопроект соответствовал объективной потребности национального развития и законодательно закреплял ответственность исполнительной власти за защиту коренных интересов русских, от социального положения которых зависит благополучие всех народов России. Разве не так? Оказалось, не так.

Моя инициатива вызвала бурю эмоций в штабе проправительственной партии «Наш дом - Россия» и администрации Ельцина. Началась типичная «волынка»: то моему законопроекту не хватает заключения правительства, то нужно написать финансово-экономическое обоснование (?), то требуется рассылка в регионы. Надо признать, что у парламентского большинства в эпоху Ельцина все-таки хватало фантазии и смекалки, как замотать опасный для них законопроект.

Очевидная бесперспективность просиживания штанов в Думе толкнула меня на поиск более достойного способа применить силы в интересах КРО и моих избирателей. Я решил сосредоточиться на освобождении заложников - русских солдат, мирных жителей, строителей, - брошенных нашей властью при выводе армии из Чечни. Начал с того, что запросил у воронежского военного комиссара информацию о количестве призванных с территории области военнослужащих, без вести пропавших в мятежной республике. Таких оказалось 18 человек.

Другими сведениями, проливающими свет на их возможное местонахождение или состояние здоровья, Министерство обороны РФ не располагало. Зато комиссия по поиску военнопленных помогла мне установить обстоятельства гибели трех призывников.

Странно, что эти две структуры, входившие в одну и ту же исполнительную власть, не обменивались подобной информацией и вели отдельно друг от друга поиск пропавших без вести. Кроме того, правительство упорно не желало выделить деньги на переоборудование Лаборатории медицинской генетики в Ростове-на-Дону, где проходила идентификация останков погибших воинов. Сотни убитых в Чечне военнослужащих, тела и фрагменты тел которых хранились в мобильных рефрижераторах, лежали годами неопознанные. Сотрудники Министерства обороны и комиссии по военнопленным по-прежнему искали их в Чечне, рискуя своей жизнью, вместо того чтобы вовремя получить необходимые результаты сравнительных исследований ДНК погибших и их живых родственников. В общем, все как обычно. Моя поправка к закону о бюджете на 1998 год о выделении необходимых бюджетных средств ростовской лаборатории была принята Думой. Она помогла исправить эту абсурдную и неприличную ситуацию.

Большую помощь в поиске заложников, насильно удерживаемых боевиками в Чечне, оказал мне депутат от Дагестана Надиршах (Надыр) Хачилаев - «витязь в тигровой шкуре», как я его по-дружески называл. Будучи председателем Союза мусульман России и лидером Движения лакского народа, этот молодой, жесткий и харизматический кавказец имел в Чечне влиятельных друзей. После атаки банды Радуева на дагестанский город Кизляр он возненавидел чеченских боевиков, кое с кем, насколько я знаю, поквитался, но контакты в среде влиятельных сепаратистов поддерживал. Конфликтуя с руководством Дагестана, клан Хачилаевых, состоявший из четырех братьев (Магомед, Адам, Надыр и Джабраил), перешел в резкую оппозицию, а после того как по требованию официальной Махачкалы Государственная Дума в 1998 году проголосовала за снятие с Надыра депутатской неприкосновенности «за организацию массовых беспорядков», он пустился в бега - покинул дом и с группой сторонников спрятался на приграничной с дагестанским Хасавюртом территории Чечни.

Надыр требовал для себя и своей семьи справедливости. Он настаивал на том, что продолжает считать себя депутатом Госдумы России и патриотом страны. Для доказательства своей правоты он «бомбардировал» Кремль запросами по фактам коррупции в руководстве Дагестана и мэрии Махачкалы. В свободное от составления петиций время искал и выкупал из чеченского плена русских солдат. Такой вот дагестанский Робин Гуд.

Каждый раз, получив от людей Хачилаева сигнал, я вылетал в Махачкалу, на перекладных добирался до Хасавюрта, оттуда через Новолакский район отправлялся в Чечню. Как правило, долго ждать в условленном месте не приходилось - Надыр со своим отрядом неожиданно появлялся из «зеленки», приводя с собой очередного полуживого солдатика, только что забранного из зиндана ичкерийских бандитов. Забрав заложника, я тем же маршрутом возвращался обратно - в огромный каменный дом семьи Хачилаевых в самом центре Махачкалы. Там в турецкой бане мы отмывали парня, кормили его легкой жидкой пищей, чтобы он не умер от заворота кишок, и в чистом белье укладывали спать. Правда, заснуть им удавалось редко: освобожденные солдаты, пережившие ужас плена, унижения и побои, все как один просили огня и табака и всю ночь, сидя на корточках у ворот дома, курили, глядя на мерцающие в черном дагестанском небе звезды. Утром нас отвозили в аэропорт, где у Хачилаева работали «свои люди». Они-то и провожали меня с «ценным грузом», подсаживая на борт, - в обход паспортного контроля и таможни. Я как депутат летел по бесплатному билету, а заложника мы всегда везли «зайцем», так как при нем, естественно, не было никаких документов.

Обычно мы давали ему возможность позвонить домой перед самой посадкой в самолет, опасаясь, что операция спасения может быть сорвана. Время было мутное и смутное, в правоохранительных органах и руководстве Дагестана работало много тайных агентов боевиков, и такие меры предосторожности лишними мне не казались. В переполненном самолете, как правило, безбилетный заложник занимал тамбур - прямо у входа в кабину пилотов, я же располагался на сумках - напротив. Как ни странно, никто в подобных рейсах из Махачкалы в Москву не обращал на наш «табор» особого внимания. Пассажиры, скрывая недовольство причиненными им неудобствами, ходили в туалет в хвост лайнера. Никто не делал нам замечаний. Во «Внуково» я передавал освобожденного заложника его зареванным родственникам. Шумихи и тем более общения с прессой мы тщательно избегали, так как пришлось бы «светить» маршрут и технологию операции спасения. Это поставило бы крест на всех будущих «нырках» в Чечню за заложниками, а значит, и на жизнях самих пленных солдат.

Помимо меня к Хачилаеву за помощью в освобождении заложников обращались и другие люди. Чаще всего ему звонил тогдашний министр внутренних дел Владимир Рушайло, в интересах которого беглый депутат производил поиски конкретных людей, пропавших в этой «черной дыре». Уверен, что это правда. Суровый кавказец редко шутил и никогда не обманывал.

Особо я запомнил 72-летнего Виталия Козьменко - русского строителя, отправленного в Чечню на «восстановительные работы». Его украли и держали в сыром подвале жилого дома ровно 14 месяцев. Выжить ему удалось лишь за счет смекалки и удивительной воли к жизни. Чтобы не сгнить заживо в полузатопленном подвале, он сумел убедить хозяев сбросить ему несколько досок. На этих досках он спал, делал гимнастику и так жил больше года. Чтобы питать свой мозг информацией и не сойти с ума, он упросил державших его в плену спустить ему в яму все имеющиеся в доме книги. В основном это были чьи-то тюремные мемуары (видимо, семейка извергов имела к местам лишения свободы какое-то особо теплое отношение) и стихи «народного поэта» Яндарбиева - моего старого «знакомого» по встрече в президентской резиденции в Старых Атагах.

Забирали мы его в январе 1999 года в присутствии журналистов. Хачилаев нуждался в общественной поддержке и в этот раз попросил меня взять с собой прессу. Всю дорогу от Хасавюрта до Махачкалы ошеломленный своим чудесным освобождением русский дед читал мне стихи ичкерийского президента, которые он выучил в яме при свете газовой горелки за время своего бесконечного и мучительного заточения. Своих извергов старик не проклинал, вспоминал лишь, как все семейство преспокойно ужинало за столом, стоявшим над входом в его подвал. Вся семья - от мала до велика - знала, что в их подвале заживо гниет пожилой заложник, но считала это делом обычным. Старик взахлеб рассказывал мне все новые подробности своих злоключений, как будто куда-то спешил, а я все удивлялся, откуда в нем такая тяга к жизни, такая уникальная способность в нечеловеческой неволе сохранить достоинство и человеческий облик. Сила духа не дала умереть его телу и светлой голове. А сила духа у русского человека не знает пределов.

Последняя попытка забрать двух заложников закончилась у нас полным провалом. В мае 1999-го мне снова позвонили люди Надыра и попросили срочно прилететь. На этот раз Хачилаев ждал, что за пленными приедет большая группа «гостей», но просил меня подстраховать процесс их передачи.

Надыр был подавлен. Никто на его петиции в Москве не реагировал. Находиться так долго в Чечне ему и его людям было небезопасно. Он хотел вернуться из изгнания, надеясь, что заслужил право на возвращение десятками освобожденных солдат и офицеров. Но в Москве думали иначе. Надыр им был нужен в Чечне, но никак не за ее пределами. С его помощью различные чиновники с помпой «освобождали» пленных. При этом имя Надыра из информационных сводок тщательно ими вымарывалось. Заслуги всецело приписывались начальству.

Хачилаев не знал, что предпринять, и вопреки здравому смыслу решил, видимо, провести передачу заложников парламентариям во главе с Иосифом Кобзоном, который имел широкий круг «деловых партнеров» как среди чеченцев, так и в «высших московских сферах». Передачу пленных Надыр решил провести не тайком, как обычно, а перед объективами телекамер, чтобы, как он мне потом признался, «все наконец узнали, что я не предатель, а депутат, до конца исполняющий свой долг перед избирателями и моей страной».

Конечно, это был верх безумия. Только в отчаянии и полной изоляции от внешнего мира он мог додуматься до подобной авантюры. К сожалению, меня не предупредили о таком «сценарии» поездки в Чечню. Знал бы - постарался бы убедить Хачилаева не устраивать из тайной операции шоу. Но на подмосковном военном аэродроме «Чкаловский» отказываться от поездки было уже поздно.

Для того чтобы забрать заложников, командование ВВС выделило самолет. Мне сообщили, что помимо Кобзона вместе со мной полетит целая делегация депутатов в составе Валерия Курочкина и Тельмана Гдляна, а в придачу -заместитель главкома Военно-воздушных сил России, фамилию которого я не хочу называть по этическим соображениям. Сопровождала нас куча пишущих и снимающих журналистов.

Все было обставлено так, будто мы летели не в Чечню, а на праздник на Канары. В Махачкале нас встречало все руководство Дагестана. Скорее всего, правда, не нас, а Кобзона, который предусмотрительно в последний момент отказался от поездки, сославшись на ангину. Тем не менее «дорогих гостей» повезли на встречу к главе республики Магомедали Магомедовичу Магомедову. Было ясно, что власти просто тянут время, чтобы сорвать выезд группы в чеченское село Зандак, где нас должны были ожидать Надыр и переданные ему пленные.

Мы решили оторваться от эскорта и вместе с моим помощником из Воронежа Алексеем Журавлевым, ныне депутатом Госдумы, на неказистой легковушке рванули из Махачкалы. У дагестанского села Новолакское мы миновали блокпост ОМОНа и въехали в Чечню. Дом в Зандаке, в котором нас ожидал Надыр, я узнал сразу. Его выдавала сложенная из мешков, набитых песком, пулеметная точка. С правой стороны от дома была припаркована старая «Лада» с сильно затемненными стеклами. Водительская дверь распахнулась, и навстречу мне вылез знакомый генерал Владимир Козлов, возглавлявший тогда Главное управление МВД России по борьбе с организованной преступностью. Он приехал задолго до нас, возможно, за сутки-двое, и с нетерпением ждал передачи заложников. Я рассказал ему о «свадебной процессии», которая направлялась в Зандак вслед за мной. По выражению лица генерала Козлова я понял, что и он почуял неладное. Пышная кавалькада черных «БМВ» и белых «Мерседесов» неотвратимо притягивала к нам смерть. На такую добычу боевики должны были слететься как пчелы на мед. В результате они и слетелись.

В ожидании связного Надыр беспокойно расхаживал по дому. Вдруг из -за ближайшего холма показалась «процессия». Вслед за легковыми машинами, в которых везли соскучившихся по приключениям депутатов, шли микроавтобусы, набитые телекамерами и журналистами. «Цирк приехал», -подумал я. Дверь распахнулась, и в дом ввалился переодетый в штатское замглавкома ВВС. Он был уже слегка навеселе, видимо, застолье в Махачкале удалось на славу. «Ну и где заложники? Кого могу обнять?» - потирая руки, осведомился «герой-командир» у Хачилаева. «Сейчас будут. Надо ждать», -сухо ответил тот.

Расположившись у окна, я стал наблюдать за дорогой, разрезавшей село надвое. И тут на горизонте показались три военных «Урала». Они резко затормозили, и из них один за другим стали выскакивать вооруженные люди. Всего я насчитал полторы сотни молодых и хорошо вооруженных бандитов. Все они были в камуфляже и масках, закрывавших лица. Бегом, за считанные секунды они с внешней стороны села полукругом окружили наш дом и по команде залегли. Через полминуты вскочили, пробежали десяток метров и снова залегли. Так, несколькими короткими перебежками, «гориллы» отрезали нам все пути к возможному отступлению.

Мы разом выбежали из дома. Генерал Козлов, чертыхаясь и прихватив с собой гранату, забрался в свой автомобиль и уже оттуда через затемненные стекла наблюдал за дальнейшим развитием событий. «Герой-летчик» заперся в «скворечнике» - стоявшем за огородом дощатом сортире. Мы его потом чуть не забыли - настолько он там затих.

Я оказался в самом центре полукруга под прицелом 150 ручных пулеметов и автоматов. Наградной пистолет находился за ремнем под кожаной курткой. Машинально потянувшись за ним, я остановился, решив не делать под прицелом боевиков резких движений. В 15 метрах от меня, сбившись как овцы в стадо, стояла группа перепуганных и тут же протрезвевших журналистов. Самыми смелыми из них оказались телеоператоры - они снимали все происходящее, то и дело подыскивая новый ракурс. Возможно, профессиональная привычка смотреть на мир через объектив подавляет у операторов страх и чувство реальности фиксируемых ими событий.

Боевики снова вскочили со своих мест, пробежали несколько метров, как бы попозировав операторам, и рухнули на землю. Кольцо сжималось. Теперь нас разделяла дистанция метров в семьдесят.

Тем временем Надыр, рассмотрев в бинокль группу боевиков, узнал среди них главаря - это была крупная, плотная телом особь, хриплым голосом отдававшая молодым «гориллам» команды. «Это не чеченцы», - шепнул мне Хачилаев и, подняв руку в приветствии, пошел навстречу их полевому командиру. Им оказался Багаутдин Дагестани (Багаутдин Кебедов), один из полевых командиров «Исламской армии Кавказа». Нападавшие были дагестанскими ваххабитами, проходившими в Чечне диверсионную подготовку под руководством Басаева и арабских наемников. Через три месяца, в августе 1999 года, именно они поднимут вооруженный мятеж в Дагестане и станут костяком так называемого «южного вооруженного формирования» - пятой колонны, ожидавшей вторжения чеченских террористов на дагестанскую землю. Люди, которые их послали, знали о нашем приезде, причем, как мы выяснили, информацию им «слили» из Москвы. Боевики рассчитывали «сорвать банк» -взять дорогих заложников, машины и телеаппаратуру.

Хачилаев был внешне спокоен, хотя по всему было видно, что разговор он ведет крайне непростой. Силы были неравные, но легкой добычи ваххабитам никто не обещал. Пулеметчик Хачилаева как жалом водил стволом пулемета по всему полукругу, который заняли люди Дагестани. Тем не менее передача заложников уже была сорвана, теперь нужно было предотвратить захват новых - вывести из опасной зоны тех, кто за ними приехал. Через некоторое время, когда переговоры затянулись, я решил вмешаться в разговор Надыра с главарем боевиков. Я спокойно подошел, поприветствовал Багаутдина. Надиршах меня представил своим другом. Чтобы снять напряжение, я решил рассказать «свежий анекдот из Москвы» - на самом деле, первый, что подсказала память и обстановка. Бородатый 55-летний боевик погладил бороду и улыбнулся, типа «давай!».

Анекдот был о праведнике, которому Господь разрешил посетить на короткое время ад, дабы удостовериться в мучениях грешников. Однако постояльцы ада устроили в его честь пир с цыганами и нимфами, и ему у них понравилось. Отпросившись у Бога насовсем переехать из рая в ад, праведник горько пожалел. Черти схватили его и изжарили на сковороде, приговаривая: «Ты туризм с эмиграцией не путай!».

Притча главарю понравилась, он громко загоготал, потом хитро прищурился и спросил:

- Ты это к чему?

- К тому, что мы туризм с адом перепутали.

- Ладно... Оставляйте деньги и убирайтесь.

Багаутдин махнул рукой боевикам. Они тут же встали, отряхнулись и, разбившись на три группы, отошли в сторону «Уралов». Напряжение стало спадать.

- Кто же из нормальных людей в Чечню с пачками денег ездить будет? - я старался говорить с главарем банды непринужденно и дружелюбно, ни в коем случае не провоцируя его. Аварец ничего не ответил и переключился на Хачилаева, с которым они вполголоса по-русски продолжили разговор. Оставив Надыра один на один с его земляком, я подошел к депутату Тельману Гдляну, одному из немногих, сохранившему в этот драматический момент хладнокровие. По моей просьбе Гдлян рассадил людей в машины. Я снова подошел к Надыру Хачилаеву и Багаутдину Дагестани, мы кратко попрощались. Колонна наших машин, объезжая «Уралы», медленно тронулась в сторону границы. «Гориллы» по команде главаря тоже стали грузиться в «Уралы». Честно говоря, не помню, куда в тот момент подевалась легковушка с Владимиром Козловым: то ли она встроилась нам в хвост, а потом оторвалась, то ли он и его сопровождавшие уехали позже. Как выяснилось спустя несколько лет, милицейский генерал там был не один - за развитием событий в Зандаке наблюдала группа СОБРовского спецназа, готовая вмешаться в случае начала стрельбы. Где они находились, не знаю, но знаю теперь, что и они там были.

Когда мы, наконец, миновали холм, и Зандак совсем исчез из виду, колонна остановилась. Журналисты, пережившие страх захвата в заложники, решили выпить. Водку хлестали из горла, заливая стресс. Пили молча, передавая бутылки из рук в руки. Потом так же молча снова расселись по машинам и понеслись в Махачкалу. О заложниках никто из «туристов» больше не вспоминал. Гости были счастливы, что живыми выбрались из засады.

Через месяц, как мне сообщили, пленных все же удалось освободить - без парадных процессий, шума и пыли. Надеюсь, что так оно и было. Если бы с освобождением затянули еще на пару месяцев, люди бы в плену погибли.

Домой я вернулся с твердым убеждением, что скоро начнется новая война. Я своими глазами видел молодых дагестанских боевиков-ваххабитов. Именно они должны были выступить детонатором новой резни на Кавказе. Я оказался прав. Война в Дагестане вспыхнула спустя три месяца после того, как нам чудом удалось вырваться из верного плена.

Прошло несколько лет, и о событиях в Зандаке мне вдруг напомнил один странный визитер. Он был снова в штатском, и я не сразу его узнал. Им оказался тот самый заместитель главнокомандующего ВВС, который сопровождал нас в поездке в Чечню. Я надеялся, что больше никогда не увижу этого типа или, по крайней мере, разговор с ним не займет много времени. Я, конечно, не забыл, как этот трус спрятался от боевиков в сортире.

Генерал, по-хозяйски плюхнувшись на диван, извлек из папки два машинописных листка и протянул их мне. Это был, ни много ни мало, проект моего ходатайства на имя президента Путина о присуждении этому сукину сыну звания Героя России «за проявленное мужество при выполнении особо сложного боевого задания». Визит ко мне и свою просьбу генерал объяснил, глазом не моргнув, тем, что, мол, «подрастают сыновья, и надо, чтобы у них перед глазами был живой пример, на кого равняться». Пришлось выставить наглеца за дверь.

Вспоминая драматические события мая 1999 года в Зандаке, я до сих пор корю себя за то, что при эвакуации людей из аула в спешке не смог толком попрощаться с моим «витязем в тигровой шкуре» - Надиршахом Хачилаевым. А ведь благодаря ему нам удалось спасти несколько десятков русских заложников, среди которых оказался и один солдат-срочник из моего «воронежского списка». Вскоре Надыр был арестован, потом снова отпущен на свободу, а в 2003 году вслед за своим братом Магомедом погиб от пули наемного убийцы. Кто его «заказал», не знаю. Но мне точно известно, что Надиршах Хачилаев вернул матерям живыми много русских парней. Они выжили и вернулись домой. И за это я всегда буду вспоминать своего дагестанского друга с благодарностью.