Небо окрасилось в розовый цвет, и Миа, едущая верхом на коне к дому, подумала, что день будет снежным. Она скакала на Массимо – красивом черном жеребце Рафаэля, которого часто брала после того, как хозяин стал слишком слаб для верховых прогулок. Он был огромным, но очень воспитанным и покладистым – а сегодня казался грустным.

– Они знают, когда что‑то не так, – сказал Миа старший конюх, принимая лошадь.

– Да, думаю, так.

Ей подумалось, что и сам мужчина выглядит опечаленным и озабоченным – как и вся прислуга в последние месяцы жизни Рафаэля. Сегодня они узнают, какое будущее их ждет. Миа и сама не знала, какое решение принял ее усопший муж – наверное, резиденция отойдет по наследству его детям, но вряд ли кто‑то из них будет здесь жить. Скорее станут заезжать, как и во все остальные резиденции семьи Романо, раскиданные по всей Европе. Жаль, подумала Миа, идя к дому и крутя в руках орхидею на длинном стебле, сорванную на прогулке, – дом заслуживает настоящих хозяев, что будут любить родные стены.

Войдя, она устремилась к себе в лимонные комнаты, стены которых окрасил в нежный оттенок мягкий коралловый рассвет. Она знала, что члены семьи Романо уже начали приезжать, и намеревалась оставаться у себя до последней минуты. Приняв душ, она встретила Сильвию с подносом, на котором был завтрак.

– Кастелло летят во Флоренцию, а потом возьмут вертолет оттуда – они попросили разрешения на приземление на вертолетной площадке. Данте отказал им и сказал, что она только для членов семьи, но Джиан Де Люка только что посадил вертолет! – Сильвия многозначительно подняла брови. – Он ведь герцог.

– Не знала.

– Он не пользуется титулом. Но дело в том, что Джиан не член семьи.

Это Миа уже знала. Джиан был другом Данте и присутствовал на свадьбе ее и Рафаэля – ему принадлежал отель в Риме «Ла Фьорделиз», где и проходила церемония. Он имел репутацию еще большего повесы и донжуана, нежели Данте.

– Это оскорбление для Кастелло, – объясняла Сильвия. – Вертолет Джиана украшен золотой эмблемой отеля на хвосте – его легко узнать. – Она тихонько хихикнула. – На итальянских похоронах без скандала никак. Но Данте держит все под контролем.

Хорошо, подумала Миа, хоть кто‑то может контролировать происходящее. Она же, в отличие от Данте, не могла справиться даже с собой. Ожидая предстоящий день, она буквально дрожала и чувствовала, как голова противно кружится, несмотря на принятые таблетки от укачивания и завтрак, съеденный через силу. Из головы не шли воспоминания о том, как точно так же плохо ей было на похоронах родителей – хотя тогда значительную роль сыграла глубина ее горя и отсутствие аппетита. Нет уж, мрачно думала Миа, сегодня она не позволит себе так распуститься. Да и потом, сейчас все совсем по‑другому, и она провожает не столь близкого человека – однако черная одежда, ожидающая своего часа, печаль, буквально витающая в воздухе, нагнетали атмосферу и заставляли вспоминать то ужасное время.

Был март, и Миа должна была начать новую работу, но прежде они с семьей отправились в отпуск в Нью‑Йорк. Там они прекрасно провели время, посетив настоящий бродвейский мюзикл и увидев немало интересных достопримечательностей. В последний день отец взял напрокат машину – хотя Миа не рекомендовала ему это делать, вспомнив, как они едва не погибли во Франции, выехав на встречную полосу. Однако Пол Гамильтон не послушал дочь, а мать, Коринна, лишь смеялась над ее страхами. Дело было ранней весной, часы еще не перевели вперед, и на обратном пути в отель над дорогой сгустились сумерки. Отца ослепили встречные огни другого автомобиля, и он, съехав с полосы, врезался в него. Родители погибли на месте, брат серьезно пострадал, а Миа… зажатая в машине, была вынуждена полчаса ждать помощи. Так, по крайней мере, написали в газетах. Она потом перечитывала их много раз – как и нескончаемые счета от клиник. К счастью, она была застрахована – страховку купила себе вместе с билетами. У родителей была годовая страховая программа, потому их похоронили за госсчет. Но Майкл, брат Миа, о страховке не позаботился. Настали тяжелые дни – словно Миа было мало потери обоих родителей. Дом пришлось продать – но даже это не покрыло всех расходов на лечение Майкла, включая вызов бригады, три месяца в больнице и перелет домой со специальными предосторожностями, – брат так и остался парализованным до пояса. Так они оказались по уши в долгах, а у Майкла началась депрессия. Миа позабыла о той работе, на которую должна была выйти, и обратилась в компанию Романо в лондонском офисе, попутно работая над усовершенствованием своего итальянского в надежде получить повышение. Каждый день она навещала брата и решала вопросы с жильем. В какой‑то момент заботы ее сломили – ее одолевало горе, страх и гнев. Гнев на отца за то, что не послушал ее, на мать, не поддержавшую дочь, на брата, у которого не хватило мозгов поехать в путешествие со страховкой – конечно, он заплатил за свою глупость чудовищную цену, так что злиться на него было бы верхом бессердечия.

И Миа держала все в себе – до поры до времени, пока, в один ужасно загруженный работой день, не сорвалась. Ей позвонил очередной кредитор, и ее буквально охватила паническая атака. Как раз в этот день в офисе оказался Рафаэль. Увидев девушку, он остановился и спросил:

– Дорогая, что случилось?

Миа была глубоко тронута тем, что, несмотря на собственные проблемы – а в то время Анджела попросила у него развод, не зная о том, что муж серьезно болен и проходит курс реабилитации, – Рафаэль нашел в себе силы поинтересоваться ее ситуацией. И она рассказала – не все, но созналась в том, что находится в тупике. И вот с момента того разговора прошло уже два года, а она готовится к похоронам Рафаэля, ставшего для нее близким человеком. Но самое странное то, что она должна бы горевать по тому, кто так помог ей и ее семье благодаря своему доброму сердцу, но единственное, что мучает ее сейчас, – это паника при воспоминаниях о том, как она оказалась зажата в покореженном автомобиле. Словно наяву она слышала голос матери с пассажирского сиденья – мама окликнула ее и сказала, что любит… попросила держаться, ведь скоро прибудет помощь. Все газеты писали, что родители Миа погибли в момент аварии, – и она снова и снова перечитывала эти статьи, не веря тому, что было в них написано. Ей было страшно – не просто страшно, ее охватывал ужас. Чей голос слышала она в те последние минуты крушения? Миа не боялась темноты, будучи маленькой, но сейчас начала – в темноте таились призраки, в которых она тоже когда‑то не верила.

– Соберись, Миа, – приказала она самой себе и, покончив с завтраком, оделась для похорон.

Черное белье, черные колготки – кто‑то, возможно, сочтет их слишком прозрачными, но тут уж ничего не поделать, их Миа приобрела онлайн. Платье из мягкой шерсти, купленное во Флоренции, – от самого ворота до подола оно застегивалось на крохотные жемчужные пуговки. Глупо, подумала она, выбирать такой неудобный вариант сейчас, когда руки и без того трясутся. Наконец, последняя пуговица была застегнута. Она не стала рисковать и красить ресницы тушью, несмотря на то что нечасто плакала, – к чему бросать вызов самой себе. Волосы, уложенные в простой узел, и два кольца – помолвочное и обручальное, которые она сегодня снимет, – дополнили образ.

На часах было одиннадцать, и, взяв в руки орхидею, сорванную на прогулке, Миа нехотя вышла из уединения своей комнаты. Бросив взгляд в холл, она поняла, что внизу собрались все родные Рафаэля, все как один одетые в черное. Стоял приличествующий случаю тихий гул голосов. К счастью, среди присутствующих не оказалось Анджелы, которая недавно объявила, что ноги ее не будет в этом доме, «пока здесь будет эта шлюшка». Миа полагала, что она сделает исключение и появится на чтении завещания. Подумать только, ведь это именно Анджела заварила всю эту кашу, но тем не менее решила выступить в роли жертвы и сыграла ее просто превосходно.

Данте, увидев Миа, спускающуюся по лестнице, объявил по‑английски:

– Ах, вот и моя мачеха.

В голосе его послышалась издевка, но Данте не сделал ничего, чтобы поумерить свой сарказм, – в конце концов, только так он мог держать под контролем свои неожиданные чувства к девушке. Ему приходилось постоянно напоминать себе о том, что Миа разрушила его семью – как и то, что она запретный плод.

От него не ускользнул сердитый взгляд синих глаз Миа – и он отметил, что за последние два года не замечал проявлений ее характера. Миа же с трудом сдержала вспышку гнева – и смогла это сделать, лишь напомнив себе о том, что осталось пережить лишь этот день, и она будет свободна.

Ариана демонстративно повернулась спиной к мачехе, и Данте это заметил. Отметил он и то, какой бледной и одинокой казалась Миа, стоящая посреди холла, – и ему не понравилось то, что в душе его что‑то откликнулось ей навстречу. Предложив гостям пройти к машинам, он еще раз напомнил себе о том, что должен презирать молодую вдову своего отца.

Похороны Рафаэля Романо должны были быть пышными – в их фамильном отеле яблоку было негде упасть из‑за огромного количества приехавших проводить главу семейства в последний путь. Немало было и журналистов – хотя их не пускали на частные территории.

Миа, спустившись по каменным ступеням, с трудом заставила себя не смотреть на катафалк. Позади него стоял автомобиль, дверца которого была приоткрыта, – в этой машине должна была сидеть она. Внезапно ей захотелось повернуться и убежать обратно в дом.

Данте уже готов был сесть в машину, но, подняв глаза, заметил Миа, застывшую и молчаливую. От него не укрылось то, как безропотно и медленно она села в машину, – видно было, что она в шоке. Рядом с ней никого не было, и, несмотря на сказанное ранее, Данте ощутил жалость. Она единственная держалась особняком, и это лишь подчеркивало то, что она никогда так и не стала членом их семьи – ей не позволили.

Конечно, подумал он, иначе и не могло быть, ведь она наверняка вышла за отца по расчету – но вдруг между ними все же были какие‑то чувства? Перед глазами его встало лицо Миа, ее слезы, вспомнился ее напряженный голос, когда она говорила, что не хочет ехать одна…

– Я пойду сяду в машину Миа, – обратился Данте к близнецам и Элоа.

– О, прошу тебя, – закатила глаза Ариана. – С какой стати?

Но Данте не обратил внимания и не ответил. Выйдя из машины, он направился к Миа.

Она сидела, погруженная в свои мысли. Когда дверца автомобиля открылась, впустив холодный воздух, это застало ее врасплох. Повернув голову, Миа увидела Данте и едва не подпрыгнула от неожиданности.

– Я что‑то сделала не так?

– Нет, – отозвался он, садясь рядом. – Просто думаю, мы составим друг другу компанию в этот печальный день.

– Спасибо, – ответила Миа, поняв, что на время Данте готов объявить перемирие. Она даже была благодарна ему за его присутствие – так ей было не столь страшно.

Процессия тронулась, и Данте заставил себя смотреть только вперед – он знал, что не вынесет слез присутствующих. Автомобили направились к конюшне. Увидев, что из стойла вывели Массимо, Данте непроизвольно сжал руки в кулаки. Старший конюх в черном костюме удерживал коня, а тот бил копытом в землю.

Следующим был дом управляющего – тот снял с головы черную шляпу и поклонился процессии. Далее катафалк поехал к виноградникам, при виде их Данте вспомнилось детство и лето, проводимое здесь, – беззаботные, счастливые времена. Закрыв глаза, он словно снова услышал последнюю беседу с отцом. Данте рассказал ему тогда о предстоящем собрании совета директоров и очередном скандале, в который он был вовлечен.

– Голову выше, – напомнил ему Рафаэль. – По крайней мере, ты не из рода Кастелло.

Кастелло принадлежала сеть ресторанов, весьма процветающих в Великобритании, – а их сыновья неразумно распоряжались семейным капиталом и были уличены в десятках интрижек с женщинами.

– Не позволяй совету диктовать тебе условия, – сказал отец. – У тебя всегда было свое видение, Данте, просто следуй своему чутью. Я горжусь тобой.

Медленно машины выехали к маковым полям, что обрамляли поместье, – в этот холодный январский день они были лишены привычного буйства красок – и миновали коттедж Роберто, адвоката отца. Тот стоял у двери, одетый в черное. Черным же платком он промокнул глаза, но Данте продолжал смотреть прямо перед собой. Он не мог плакать. Знал ли отец о предстоящей кончине, думалось ему, пока процессия медленно огибала поля, чтобы позволить всем присутствующим дойти до церкви. Наверняка он чувствовал, что скоро уйдет из жизни и что, возможно, не попадет домой.

Автомобили медленно ехали по причудливо изгибающейся дороге – по краям ее, словно солдаты караула, стояли высокие стройные кипарисы. Вот они подъехали к деревушке, чьи ярко‑красные крыши обычно радовали глаза – но сегодня даже они казались серыми и унылыми. Миа, повернувшись к Данте, внимательно посмотрела на него – от нее не ускользнули его бледность, неподвижный взгляд и напряженный подбородок. Сердце ее защемило от жалости – уж она‑то знала, каково хоронить родителей, – а рука легла на его руку, сжатую в кулак, кожа его была ледяной, и Миа инстинктивно сжала пальцы, но голос Данте, глухой и полный холодной ярости, ее отпугнул.

– Миа, – от ноток в его тоне мурашки побежали по ее телу, – убери руки от меня.

Войдя в церковь, Миа направилась в первые ряды – она буквально кожей впитывала устремленные на нее многочисленные взгляды. На передней скамье она чувствовала себя неуютно – ей казалось, она занимает чье‑то место. Ситуацию усугубляло то, что позади сидели рыдающие родные Рафаэля. Вздернув голову, Миа сделала глубокий вдох – казалось, мышцы ее застыли и все тело не в силах пошевелиться. День был холодным, но под платьем Миа ощущала бегущие струйки пота. Данте начал свою речь:

– Рафаэль Данте Романо родился в семье Альберто и Кармеллы и был старшим братом Луиджи…

Миа понимала почти все, но ей приходилось постоянно переводить про себя сказанное.

– Его жизнь была полной событий – когда‑то он сам сказал, что отдохнет только после смерти.

Миа узнала, что Рафаэль женился на Анджеле в возрасте девятнадцати лет – по ее словам, их брак был полон любви, смеха и сюрпризов. Да, сказал Данте, отец любил преподносить их всем. Дальнейшие его слова было не так легко понять, но в конце концов Миа разобрала, что Рафаэль перенес небольшой семейный бизнес из района Луктано во Флоренцию – и с любой прибыли неизменно покупал землю и виноградники.

Дальше Данте поведал о строительстве вертолетной площадки. Анджела сначала подумала, что муж хочет разбить сад, потом решила, что это площадка для игры в бочче – игры на меткость, – и только в самом конце поняла, что сюда будет приземляться вертолет.

– Целый год площадка пустовала, – рассказывал Данте. – Но вскоре сюда стали прилетать за товаром из лучших ресторанов Флоренции, Рима, Парижа, Лондона…

Данте умолк, чувствуя, что говорить с каждой минутой все тяжелее. Ему нужно было нарисовать картину счастливой семейной жизни – но для этого пришлось бы солгать, а этого он делать не умел. Правда же заключалась в том, что он прекрасно помнил ссоры родителей еще со времен детства – и ужас, который он испытывал, думая о том, что они разведутся. Рождение близнецов подарило отцу с матерью возможность начать все заново – и в семье вновь воцарился мир и покой.

Миа не преминула отметить паузу, что возникла в речи Данте, и задалась вопросом о том, отчего она постоянно подмечала все в его поведении. Почему она так настроена улавливать малейшие изменения в его настроении? И зачем, черт возьми, она взяла его за руку в машине? Слушая о появлении на свет близнецов, она едва не расплакалась.

– Отцу всегда хотелось иметь дочь. – Данте поднял глаза на плачущую Ариану. – И конечно, второй сын стал для него подарком судьбы.

Он продолжал говорить – но вот настал момент для заключительной и самой тяжелой части его повествования. Миа замерла, услышав, как Данте перешел с итальянского на английский.

– Мой отец любил свою семью, но в его жизни всегда было место новой любви – и новым сюрпризам. Два года назад он женился на Миа… – Данте запнулся, стараясь побороть боль, неизменно возникавшую, когда он думал об этой главе в жизни отца. Заставив себя взглянуть на Миа, он произнес: – Я знаю, что она стала для него опорой и принесла ему радость и успокоение в последние годы его жизни. Знаю потому, что он сам сказал мне это накануне своей смерти.

Это было самое лучшее, что Данте сумел придумать, – традиционные слова о том, что Миа радушно приняли в семью или что любовь вела пару, словно маяк, сквозь эти непростые годы, не шли у него с языка.

Миа опустила глаза на свою орхидею, тронутая услышанным. Ей не верилось, что Рафаэль поделился столь сокровенным с сыном и что Данте рассказал это остальным.

– К сожалению, – заключил Данте, – настал конец всем сюрпризам в твоей жизни, отец, и теперь ты покоишься с миром. – Голос его дрогнул. – Мы всегда будем скучать по тебе.

Похороны были просто ужасны – Ариана рыдала, Стефано не скрывал слез, пока Элоа крепко обнимала его, а Данте стоял в стороне, сжимая руки в кулаки. Миа тоже стояла в отдалении под большим вечнозеленым дубом, чувствуя, как холод пробирает ее до костей, а перед глазами все плывет. Настала ее очередь бросать цветы в могилу, но она не могла сделать ни шагу… объятая ужасом при мысли о том, что упадет в обморок, Миа внезапно почувствовала, как крепкая рука обвила ее талию.

– Спасибо, – едва слышно прошептала она.

– Идем. – Данте подвел ее к краю могилы и помог бросить на гроб орхидею.

Вот и все – Миа закрыла глаза.

– Спасибо, – вновь произнесла она.

Когда все направились к машинам, Данте решил пройтись пешком до дома. Он почти не ел и не пил ничего, кроме воды, дабы сохранить остатки здравого смысла для чтения завещания и последнего волеизъявления Рафаэля Данте Романо.

Оглядев присутствующих родственников, Данте отметил, какие они напряженные, – да уж, завещание главы семейства гарантированно лишило их спокойствия. В первых рядах сидел Луиджи, а неподалеку обнаружилась Анджела, по‑видимому, нашедшая в себе силы переступить порог дома, чтобы услышать последнюю волю бывшего мужа. Данте же не спускал глаз с Миа, потому что ему хотелось увидеть ее реакцию.

Однако он не ожидал от завещания отца никаких сюрпризов: большинство имущества было разделено еще во время развода Рафаэля и Анджелы. Семейная резиденция должна была отойти ему, имение в Швейцарии – Стефано, а в Париже – Ариане. Луиджи теперь мог распоряжаться недвижимостью в Луктано. Ювелирные украшения, безделушки и портреты из всех имений отходили Анджеле. Пожалуй, один небольшой сюрприз все же был, и он касался Миа. Нынешней жене Рафаэль решил оставить две резиденции в Великобритании, небольшое денежное содержание и украшения, подаренные им за годы брака, – при условии, что она не станет претендовать на поместье. Ей также отводилось три месяца на то, чтобы она уехала из резиденции в Луктано.

Данте думал, что Миа получит больше, – но с другой стороны, она и так высасывала деньги у отца за те два года, что они были вместе. Что его удивило, так это ее спокойствие – а ведь объявленное финансовое содержание было низковато. Однако Миа как ни в чем не бывало смотрела на Роберто, читающего завещание, и держалась с прежним достоинством. Наверняка она собирается оспорить последнюю волю Рафаэля – ну что ж, пусть, подумал Данте, он просто натравит на нее адвокатов.

Роберто тем временем продолжал:

– Усопший выразил надежду на то, что его семья продолжит представлять его на ежегодном балу Фонда Романо.

Данте бросил взгляд на мать, поджавшую губы, – что ж, не она ли в свое время плакала оттого, что вынуждена пропустить это событие, на котором регулярно блистала как первая красавица Рима. Миа же снова никак не отреагировала на прочтенное – а ведь хозяйкой на балу отныне предстояло быть ей. Лишь ее уши, казалось, немного порозовели. Она слегка сместилась – теперь Данте видел только ее спину и понял, что она, вероятно, почувствовала его взгляд. Внезапно ему захотелось взять ее за руку и, покинув скорбное собрание, уйти наверх… унести ее в комнату и позабыть обо всем. Но он заставлял себя слушать Роберто.

– Он полагает, что его дети будут соблюдать это правило прилежно и внимательно. – Роберто сделал глоток воды, прежде чем возобновить чтение. – Его любимому благотворительному обществу выплатят личное пожертвование в миллион евро.

Данте с трудом подавил улыбку – подумать только, лошадям, бывшим чемпионам гонок, отводилось больше денег, чем вдове!

Когда Роберто покончил с чтением завещания, всем присутствующим предложили напитки, но большинство от них отказалось. Стефано и Элоа поехали с Луиджи и его женой к ним, а спустя некоторое время Данте проводил мать и Ариану.

– Я приеду к Луиджи позже, – сказал он. – Мне нужно поговорить с Роберто.

– Разумеется, – кивнула Анджела. – Ну, я пошла.

– Сперва послушай меня, – остановил ее Данте. – Как только Миа съедет и все устаканится, я перепишу дом на тебя – уверен, что отец завещал его мне, а не тебе, лишь по той причине, что, начни Миа оспаривать свои права, мне легче будет его отстоять. А она наверняка этого хочет – но дом твой по праву, и…

– Мне не нужен дом, Данте, – произнесла Анджела, чем весьма шокировала сына. Он помнил, как рыдала мать – в том числе и на поминках, – рассказывая Ариане о том, что скучает по дому.

– Конечно, нужен, ты же говорила…

И снова мать его прервала.

– Данте, мое время здесь подошло к концу. Да, он красивый, но мне не хочется постоянно решать проблемы с персоналом – а его здесь требуется немало для работы в самом доме, на земле, в конюшне, на виноградниках. Мне нравится моя квартира в Риме. Что еще сказать? Мне не нужен дом.

– А что же раньше – тоже был не нужен?

Данте заметил, как мать застыла, услышав его вопрос, и пожалел, что поднял его сегодня. Но смерть отца повлекла за собой множество проблем – а Анджела явно не собиралась ничего прояснять.

– Увидимся в Риме, Данте, – бросила она.

Роберто уже ушел – Данте остался один. Стоя у камина, он ждал, когда ослабнет сковывавшее его напряжение. В конце концов, день прошел вполне нормально – никаких сцен и пустых драм, – отец наконец‑то обрел покой. Однако расслабление так и не приходило. Он думал о бесчисленных вопросах, что возникли после смерти отца, – в том числе и о желании матери (или скорее нежелании) получить дом. Очевидно, мысль о том, что она лукавит, уже не раз приходила ему в голову, раз сегодня он осмелился задать ей этот вопрос. Внезапно Данте вспомнил, как раньше она частенько ездила в Рим – навещала его в школе, хотя он и учился, и жил в интернате. И вдруг… он понял, к кому еще приезжала мать – к синьору Томасу, его учителю английского. Наверное, он был ее любовником. Не случайно у него постоянно было такое ощущение, словно его обманывают.

И теперь оно усилилось в разы.