Ни в один из городков Бенинии прямого экспресс-сообщения не было. Стране было не по карману даже построить бетонную взлетную полосу в пять миль длиной, какие требовались для экспресс-самолетов, не говоря уже о вспомогательных службах. Из лощеного чрева экспресса Нормана высадили в Аккре и загнали на борт крохотного, древнего «боинга» с вихляющимися крыльями, который совершал рейсы по местной линии в глубь Нигерии с посадкой в Порт-Мее. Построили самолетик не позже 1980-го, и заправляли его из цистерн с топливом, в которых подвозили не жидкий кислород и диамид, а керосин. Судя по вони, шланги подтекали, и Норман невольно задумался о самовозгорании.

От скороварочного жара Африки одежда приклеивалась к телу на смеси пота и пара.

Надменные чиновники в формах, которые он поначалу за таковые даже не принял (ксенофобия конца прошлого столетия стерла европейские знаки различия вроде фуражек и портупей с кобурами, заменив их на милитаризованный эквивалент племенного головного убора), были рады возможности выказать презрение к своим черным американским братьям, детям африканцев, у которых не хватило ума или таланта спрятаться от работорговцев.

Пройдя, точно стадо на убой, по выгороженному проволочной сеткой проходу, делегация «Джи-Ти» во главе с Норманом и Элиу стала в хвост очереди ожидающих трансфера на рейс в Порт-Мей. Пять веков истории слились в мешанину впечатлений: толстые матроны в хлопчатых платьях кричащих расцветок и тюрбанах им в тон, современные девушки в общеевропейских микроюбках, бусах и серьгах (девицы иногда бросали на Нормана оценивающие взгляды), бизнесмены, вероятно, из Южной Африки, чьи западные костюмы контрастировали с угольно-черной кожей, доктор (по местным понятиям) с огромным узлом ритуальных предметов, каждый из которых имел свою точно обозначенную функцию в лечебной психиатрии и испускал собственный острый аромат, имам из Египта, занятый дружеской профессиональной беседой с англиканским священником в белом воротничке…

Объявления о прилетах и вылетах, через равные интервалы рокочущие из громкоговорителей, были вроде бы на английском, но Норману понадобилось несколько минут, чтобы это понять. Да, он где-то читал, что английский язык, оставленный местному населению в наследство колониальным режимом, деградирует здесь, как латынь после падения Рима, но он думал, что это свойственно скорее Азии, чем Африке, с которой у него вопреки американскому воспитанию все же были какие-то эмоциональные связи. Между объявлениями из динамиков нескончаемо журчали музыкальные записи. Из любопытства он сосчитал такты в одной мелодии и идентифицировал ее как семнадцать к четырем, древний дагомейский ритм хуна на фоне хунпи, малого барабана на фоне большого. За неимением других тем он сказал об этом Элиу.

– Вот такие ритмы мы хотели обрушить на бледнозадых, – сказал Норман.

– Нет, – возразил Элиу. – Сложные ритмы вроде этого европейцы отобрали у нас вместе с остальной племенной культурой. А джазовые ритмы взяты из военных маршей и французских танцев. И современные ритмы тоже из Европы: пять-четыре – из Венгрии, семь-четыре – из Греции, а остальные – с Балкан. Даже среди инструментов, которые они натурализовали у себя на Западе, чаще встретишь индийский ситар, чем кору.

– А что такое, черт побери, кора?

– Половинка тыквы, на которую в качестве резонатора натянут кусочек кожи, а поверх него – веером струны с подвешенными к ним кусочками металла. Им полагается на определенных частотах вибрировать. Кору можно услышать и здесь, но ее родина дальше к востоку. Лучше всего на ней и по сей день, как и в прошлые времена, играют суданцы.

– Ты выяснил, кто твои африканские предки? – поинтересовался вдруг Элиу. – Кажется, ты говорил, что собираешься это сделать.

– Времени не хватило, – пробормотал Норман. Но на людей вокруг поглядел с внезапным интересом, думая: Может, кто-то здесь мои родственники; отсюда ведь вывезли множество рабов.

– Так по виду не определишь, – сказал Элиу. – Ты можешь отличить ибо от йоруба, ашанти от мандиго?

Норман покачал головой.

– А это вообще возможно?

– Есть определенные характерные черты, как и у уроженцев Европы. Но ведь встречаются черноволосые шведы и испанцы-блондины, а тут нет даже таких очевидных признаков.

– Наш рейс объявили, – сказал Элиу и двинулся вперед, когда, скрипя на старых петлях, расползлись в стороны двери.

Во время перелета в Порт-Мей мужчина с музыкальным инструментом из палки, старого деревянного ящичка и обрезков металла, настроенных на пентатонный звукоряд, завел песню с подвываниями. Норман и его спутники, за исключением Элиу, почувствовали себя неловко, но всем остальным импровизированная музыка понравилась, и они стали подтягивать.

– Он шинка, – объяснил Элиу. – Из Порт-Мея. Рассказывает, как он рад, что возвращается домой, побывав в Аккре.

Толстуха с ребенком, которому никак не могло быть больше года, максимально использовала возможность купить беспошлинное спиртное и теперь пустила по кругу квартовую бутыль с араком. Норман от предложения отказался, улыбнувшись и объяснив, как мог медленно и внятно, что он непьющий мусульманин, а тогда она стала настаивать, чтобы он взял кусочек маджнуна, который держала в завернутой в тряпицу шкатулке у себя на полной груди. На это он согласился, решив, что, если в нем и есть гашиш, то едва ли он сильно отличается от травы, к которой он привык дома, и еще до посадки заметно повеселел. Мужчина с музыкальным инструментом поднялся и стал переходить от кресла к креслу, предлагая пассажирам добавить импровизированные куплеты к его песне: Элиу после некоторого раздумья согласился и спел на таком хорошем шинка, что музыкант от радости бросился ему на шею. Норман был почти разочарован, что ему не представился случай самому сделать то же на английском, и удивился, что это вдруг на него нашло.

– Со мной происходит что-то странное! – встревоженно зашептал он при первой же возможности Элиу. – Может, в этой «конфете» было что-то, помимо…

– Они шинка, – откликнулся Элиу, словно это объясняло все феномены вселенной, и вернулся к дискуссии, какую вел с музыкантом на языке, в котором Норман ровным счетом ничего не понимал.

Растерянно Норман достал из кармана на своем кресле рекламный проспект авиалинии и обнаружил, что смотрит на упрощенную карту Западной Африки, схематичную настолько, что различные страны казались кусками пирога, а коркой ему служило побережье залива. Самым узким из них была Бениния, просто щепка в сравнении с РЕНГ или Дагомалией.

– Совсем как Джек Хорнер, – пробормотал он себе под нос, и Элиу вопросительно поднял бровь. – Ничего. Не важно.

Но мысль показалась ему забавной, и он, сам того не желая, хохотнул.

Урвать жирный кусок! Вот именно! Еще никому за всю историю и не удалось урвать такой кусок из чьего-нибудь пирога!

Мало-помалу он начал испытывать странную раздвоенность. Хотя Элиу, не задумываясь, отмел такую возможность, но Норман все же про себя решил – что-то явно подмешали в плитку маджнуна, который он съел. Ни один из психоделиков никогда прежде его так не встряхивал.

С другой стороны, его разум остался в точности таким, каким был при отлете из Нью-Йорка сегодня утром. Когда на миниатюрном аэродроме Порт-Мея их встретила официальная приветственная делегация (сотрудники посольства всех мастей и почетный караул игрушечной бенинской армии в одеяниях, идеально подходящих для парада, но абсолютно нелепых в условиях военных действий), он, оглянувшись по сторонам, сделал соответствующие выводы, к примеру: второго такого, столь не подходящего на роль куска финансового пирога, места на всем свете не найти. Это была не просто бедность. Это была самая настоящая нищета. Дорогу, по которой, ревя моторами, подпрыгивали на рытвинах посольские машины, чинили – в некотором смысле – бригады рабочих с кайлами и лопатами, а по обеим ее сторонам тянулись трущобы. Единственным признаком правительственного вмешательства в процесс человеческой деградации был транспарант, который по-английски провозглашал, что Бениния приветствует иностранных гостей. Он никак не ожидал увидеть в этом бравом новом веке голых детей, играющих в грязи с хрюкающими поросятами, – и вот вам пожалуйста. Он никак не ожидал увидеть семью из отца, матери, дедушки и четырех детишек в повозке на педальном ходу, сооруженной из трех древних велосипедов и двух больших пластмассовых бочек, – пропуская как раз такую, они задержались на выезде из аэропорта. Он никак не ожидал увидеть древний моррисоновский грузовик (самую первую модель на электробатареях, которая вышла на коммерческий уровень), битком набитый ребятишками от девяти до пятнадцати лет, которые улыбались и махали приезжим из-за откидного борта. По дороге он увидел не менее шести таких, украшенных добродетельными лозунгами вроде: «ПОСПЕШИШЬ, ЛЮДЕЙ НАСМЕШИШЬ», «НЕТ ИНОГО БОГА, КРОМЕ АЛЛАХА» и «ПОСТУПАЙ С БЛИЖНИМ ТАК, КАК ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ПОСТУПАЛИ С ТОБОЙ, АМИНЬ».

Воздух был тяжелым от несконденсировавшейся влаги, даже еще более удушливым, чем в Аккре, и это только толкало Нормана на цинизм.

И тем не менее даже при виде этих отсталости и нищеты он испытывал странный душевный подъем. Дорожная бригада работала под аккомпанемент хора из четырех певцов и музыканта, переложивших монотонный перестук лопат и кайл в ритмичную трудовую песню, а контрапунктом к ней звучали барабаны из пустых консервных банок различного калибра. В занавешенном тряпкой дверном проеме трущобы он увидел гордую мать, показывающую своего младенца восхищенным соседям, которые лучились заразительной радостью. У дверей другой он увидел грузовик со знаком красного креста, водитель, облаченный в пластиковый комбинезон, тщательно поливал себя аэрозолем из баллончика, прежде чем снова сесть в кабину: малое, но все же доказательство тому, что двадцать первый век пришел и в Бенинию тоже.

Элиу был поглощен разговором с худощавым молодым человеком, который в его отсутствие заправлял делами, – с первым секретарем посольства. Он был по меньшей мере на восемь лет моложе Нормана. Наблюдая за ним, Норман спросил себя, каково в таком возрасте нести ответственность за отношения между двумя странами, пусть даже одна из них столь незначительна, как Бениния. Оглянувшись через плечо, он удостоверился, что за ними следуют еще две машины с остальной командой «Джи-Ти»: девушкой из подразделения проектов и планирования Рекса Фостера-Стерна, экспертом по африканской лингвистике, специально нанятым для этой поездки, и двумя экономистами-бухгалтерами из группы личных советников Гамилькара Уотерфорда.

Порывшись в краткосрочной памяти, он выудил имя первого секретаря: Гидеон… как там дальше? Ах да, Гидеон Хорсфолл. Норман подался вперед.

– Прошу прощения, что вмешиваюсь, – сказал он. – Мне хотелось бы кое о чем вас спросить, мистер Хорсфолл.

– Валяй, – сказал худощавый. – И зови меня Гидеон. Терпеть не могу, когда мне выкают.

Он вдруг хохотнул, что совсем не вязалось с его скелетной внешностью: он мог бы быть клоном Рафаэля Корнинга, только ниже ростом и много смуглее. Их схожесть едва не увела мысли Нормана в абстрактные дали: почему, скажите на милость, в современной политике такую большую роль играют худые нервические типы?

– Я раньше приберегал «выканье» для бледножопых, – добавил он, посерьезнев. – Но, пробыв тут какое-то время, стал думать, что проблема тут – ради разнообразия – в точке зрения. Прости, так о чем ты хотел спросить…

– Ты так же восторженно относишься к Бенинии, как Элиу?

Возникла пауза. Гидеон молча оглядел надвинувшиеся с обеих сторон пригороды Порт-Мея. Помимо того факта, что почва здесь была недостаточно прочной, чтобы выдержать высотные здания (из исследовательских обзоров Норман узнал, что Порт-Мей построен на болоте, которое англичане осушили и засыпали гравием), город поразительно походил на картинки с изображениями трущоб европейского Средиземноморья в прошлом столетии: узкие переулки с натянутыми над ними бельевыми веревками впадали в сравнительно широкую, но также испещренную рытвинами авеню, по которой они как раз проезжали.

Наконец, не глядя на Нормана, Гидеон произнес:

– Вот что я тебе скажу. Когда меня решили сюда послать, я был третьим секретарем посольства в Каире – повышение, конечно, номинальное, но я был в ярости. Мне казалось, это безнадежная дыра. Я сделал все, что мог, лишь бы увильнуть от назначения. Но мне ясно дали понять, что если я не суну мою гордость в карман, то в будущем могу рассчитывать только на ранг второго атташе, и не больше. Поэтому я согласился, но знал бы ты, чего мне это стоило, – я едва не свихнулся. Когда я приехал на место, то был на волосок от того, чтобы попасть в лапы психиатров. Я, можно сказать, жил на транках. Сам ведь знаешь, каково это быть черномазым в обществе бледножопых.

Норман кивнул. Он попытался сглотнуть, но во рту у него так пересохло, что под небом не было ничего, кроме воздуха.

– Я остался за главного, когда Элиу уехал, – сказал Гидеон. – Признаю, руководить тут особо нечем. Но… Ну, еще два года назад, свали на меня хотя бы такую номинальную ответственность, я бы сломался. Я просто сюда приехал, всего и делов-то, но почему-то… – Тут он, словно извиняясь, пожал плечами. – Вместо психической развалины я снова в норме, снова на коне. У нас могла бы случиться война РЕНГ с Дагомалией, а я бы продолжал заниматься своим делом. Возможно, я не слишком хорошо справился бы, но приложил бы все усилия и не чувствовал себя бесполезным и беспомощным.

– Верно, – кивнул Элиу. – Я тобой доволен.

– Спасибо. – Гидеон помешкал. – Элиу, наверное, меня понимает. Было время, когда я ботинки послу бы вылизал за такую похвалу. А теперь… ну… просто приятно. Сечешь? – Тут он повернулся к Мастерсу: – Я совсем не хотел вас задеть, просто пытался объяснить Норману положение вещей.

Элиу кивнул, и у Нормана возникло тревожное ощущение, что они с Гидеоном обменялись какими-то мыслями, которые ему, уроженцу Нью-Йорка, чужаку, нечего и надеяться подслушать.

– Вот, скажем, Элиу, – продолжал Гидеон, развернувшись на сиденье лицом к Норману, – мог бы сделать что угодно, ну, может, назвать меня треклятым тупицей и это – уж пожалуйста – доказать, а я все равно бы продолжал отстаивать мое мнение. И если бы у него нашлись доказательства, я бы признал, что неправ, и начал все заново, но не чувствовал бы себя дураком только от того, что ошибся. Я бы решил, что на то есть причина. Скажем, я получил неверную информацию, или меня подвело какое-нибудь привезенное из дома предубеждение, или еще что-нибудь. Вот это и есть уверенность в себе, что равнозначно защищенности. Сечешь?

– Пожалуй, – с сомнением сказал Норман.

– По всей видимости, нет. А это означает, что словами тут ничего не объяснишь. – Гидеон пожал плечами. – Такое нельзя изолировать и выставить всем напоказ в склянке, и на то есть причина. Это что-то должно проникнуть тебе под кожу, забраться в самое нутро, его надо почувствовать. Но… Ну, тот факт, что за пятнадцать лет в Бенинии не было ни одного убийства, уже кое о чем говорит.

– Что? – Норман даже подпрыгнул на месте.

– Правда-правда. Не понимаю, как такое возможно, но это документально подтвержденный факт. Только посмотри на эти трущобы! – Гидеон указал за окно машины. – Можно подумать, что они самое место для разборок между уличными бандами, песочница для мокеров, правда? А ведь в Бенинии не было ни одного мокера. Последний убийца был даже не из этнического большинства, не из шинка. Это был шестидесятилетний иммигрант-иноко, который уличил свою жену в измене.

Вот бы сюда Чада Малигана, ух как полетят в тартарары его драгоценные теории, – подумал Норман, но вслух сказал:

– В таком случае нечего и сомневаться, в Бенинии и впрямь что-то есть.

– Уж ты мне поверь, чувак, – сказал Гидеон. – И еще отношение к религии. Сам я католик. А ты?

– Мусульманин.

– Не из «Детей Х»?

– Нет, ортодокс.

– И я тоже, в моей собственной вере. Но ты когда-нибудь слышал о стране, где правокатолики не были бы предметом гонений?

Норман покачал головой.

– Что до меня, я целиком и полностью за контрацепцию. У меня два отличных бэбика, они умненькие, здоровые и все такое, и мне этого хватает. Но раньше я поносил еретиков, пока не проникся логикой бенинцев.

– И какая же она?

– Ну… – Гидеон помялся. – Я и сейчас даже не знаю, жестоко это с моей стороны, или, может, просто здравый смысл. Но понимаешь, когда произошел раскол, элемент догматичного фанатизма среди здешних католиков был довольно силен, но католики составляют лишь крохотную часть населения, ведь большинство тут язычники или люди твоей веры. А потому у многих булла «De progenitate»[51] неизбежно должна была вызвать отторжение. Однако тут даже распря между правыми и римскими католиками не началась! Люди говорили: «Ну и ладно. Если они не планируют своих бэбиков, то достаточное их число родятся ослабленными и в конечном итоге не конкурентоспособными. К тому же они обычно или разоряются, заводя столько детей, или же от вынужденного воздержания обзаводятся такими психозами, что сами себе чинят помехи в дальнейшей жизни». И люди тут не просто в это верят, они ведут себя соответственно! И в довершение всего…

– Что?

– Статистика показывает, что они правы, – неожиданно вмешался Элиу. – Здесь мало кто проводит социологический анализ населения. Разве что какая-нибудь коммерческая фирма под эгидой «Компании Объединенной Африки» или ребята из «Файрстоун», которые использовали свой плацдарм в Либерии, чтобы прощупывать новые рынки сбыта автомобильной резины, а этот рынок теперь сокращается. Думается, тебе нет нужды об этом рассказывать. Но факт остается фактом: объем экономического влияния, оказываемого правокатоликами, с момента раскола снизился на двадцать с чем-то процентов и, вероятно, будет и дальше падать.

– Пока обе группировки носились с шорами на глазах, – сказал Гидеон, – конкуренция шла на пользу обоим – из-за сравнительной европеизации. А сейчас одна сторона рассталась со своими психозами и потому обогнала вторую, точь-в-точь скоропоезд, когда проходит вакуумный отрезок туннеля.

Машина резко свернула на подъездную дорожку к зданию посольства США, несколько обветшавшему, но еще красивому реликту колониального периода с высокими псевдоклассическими галереями с трех сторон.

– Что станется с Бенинией без нашего вмешательства? – спросил Норман, когда под колесами заскрипел гравий. – Знаю, что говорит Салманасар, Гидеон, но хотелось бы услышать ответ эксперта на месте.

Гидеон, уже собравшийся выйти из машины, снова сел.

– От многого зависит, – помолчав, сказал он.

– От чего, например?

– От того, сколько шинка оставят в живых Дагомалия и РЕНГ после того, как поделят страну.

– Я чего-то не понимаю, – признался Норман, несколько раз провернув в голове это заявление.

– И не поймешь, пока не познакомишься с десятком-другим шинка. Мне понадобилось некоторое время, чтобы своим умом до всего дойти, но под конец удалось. – Гидеон снова помедлил. – Ты, говоришь, мусульманин? Ты читал христианские евангелия?

– Я новообращенный, моя семья баптисты.

– Понимаю. В таком случае мне не надо объяснять контекст фразы «кроткие унаследуют землю». Шинка – единственное, насколько мне известно, живое подтверждение этого обещания. Скажешь, звучит безумно? Подожди, сам увидишь. Они переварили голайни, которые хотели угнать на продажу рабовладельцам все племя. Потом они с таким успехом переварили англичан, что остались едва ли не последней колонией, которой навязали независимость. Они переварили иноко и кпала, когда те бежали сюда из соседних стран. Дай им шанс, и, клянусь, они переварят и Дагомалию с РЕНГ. И скажу больше!.. – Голос Гидеона внезапно зазвенел необъяснимой силой. – И скажу больше, – заключил он, – думаю, они переварят и тебя. Потому что именно это они сделали со мной.

– И со мной, – беспечно вставил Элиу. – И по-моему, это правильно. Пойдем, Норман. Сегодня вечером надо будет отвезти тебя к Зэду, а мы и так большую часть дня из-за перелета потеряли.