Вдоль стены громадного, размером с тронный зал офиса расположились Джи-Ти Бакфаст с лицом как грозовая туча, скелетоподобный доктор Рафаэль Корнинг от Государства, Гамилькар Уотерфорд и Э. Проспер Рэнкин. Перед ними сидят, придвинув стулья друг к другу – точь-в-точь подсудимые, которым отказали как предоставить адвоката, так и предъявить обвинение, – Норман Хаус и Рекс Фостер-Стерн.

– Просочилось, – сказала Старушка Джи-Ти, и трое на ее флангах кивнули разом, точно персонажи мультика.

Виктория?

Это имя пронеслось в голове Нормана как метеор, и хотя он затоптал его след – черт, черт, это невозможно! – оно все же оставило по себе выжженную полосу.

– Прошу прощения, Джи-Ти, – сказал он, – я не совсем понимаю. Я думал, что первой утечки следует ждать на волне скупки акций ПРИМА, а она началась только сегодня утром.

– Факт остается фактом, – не отступила Старушка Джи-Ти. – Верно я говорю, Проспер?

Рэнкин нахмурился и, не спуская глаз с Нормана, снова кивнул.

Но явные и самого его удивившие успехи последних нескольких дней подарили Норману пьянящее чувство веры в себя.

– Кто и до какой степени может быть посвящен в тайну? – спросил он.

– Единая Европа, – ответил, откусив название, словно жевал шоколадный батончик, Уотерфорд. – Вся в целом, если судить по тому, что доносят наши информаторы.

– Соответственно, – сказала Старушка Джи-Ти, – нам придется пересмотреть все, что касается этого проекта, который основывался на строжайшей секретности. Затраты, прогнозируемые сроки, дивиденды…

– Люди, – вмешался Рэнкин. – А это гораздо важнее, Джи-Ти. Нам придется перетрясти всех сотрудников корпорации и вывернуть им карманы.

– Что по-прежнему остается на вашей ответственности, Норман, – подтвердила Джи-Ти.

– Минутку-минутку, – отозвался Норман, понимая, что идет на отчаянный шаг.

Виктория? Подобные поиски будут не только тратой времени, из-за них и я попаду под микроскоп, ведь речь здесь идет не о миллионах, о миллиардах.

– Я согласен с Норманом, – неожиданно сказал Фостер-Стерн. – Мне не нравятся подобные заявления, когда нет подкрепляющих их доказательств, Джи-Ти. Вы сознаете, что ставите под сомнение лояльность всего моего подразделения? Это ведь мы обрабатывали гипотетические сценарии.

Бесконечные просторы зеленых распечаток Салманасара на мгновение застили Норману глаза. Ужасала сама мысль о том, что придется пройти через все это с самого начала, переработать гипотетический план с учетом нарушения секретности.

А также, что ни говори, Виктория все-таки существовала в его жизни.

– Джи-Ти! – с нажимом сказал он. – Давайте начистоту, ладно? Думаю, сейчас вы сделали кое-что, чего никогда раньше в своей карьере не допускали. Вы не замечаете очевидного.

Джи-Ти побагровела и готова была взвиться. Норман годами восхищался ее талантом, а когда обнаружил, что она не знает, что один из ее собственных вице-президентов мусульманин и потому не пьет, это пробило брешь в стене неподдельного уважения, и он предположил, что она не поддерживает активно современную политику по привлечению чернокожих к экономике и менеджменту, а только лишь мирится с ней.

И все равно он сам удивился собственным словам: отчитывать основательницу «Дженерал Техникс» было явным отклонением от привычной всем модели поведения.

– Что же именно? – холодно отчеканила Джи-Ти.

– Я был слишком поглощен африканскими аспектами проекта, чтобы следить за тем, что делают другие подразделения, – сказал Норман, импровизируя на ходу. – Но если вдуматься, данные, которые мы закладывали в Салманасара, должен же был кто-то собирать. Э… да вот вам пример. Наши оценки рыночной себестоимости проекта включают такие аспекты, как транспортировка сырья, поднятого с ПРИМА. Эта информация уже была у нас в банке данных или нам пришлось ее искать?

Джи-Ти и Рэнкин обменялись взглядами. Немного помолчав, Рэнкин сказал:

– Ну, до недавнего времени африканский рынок не имел для нас особого значения.

– Иными словами, нам пришлось поручить кому-то навести справки, – отрезал Норман. – Еще один фактор: мы сравнительно плохо представляем себе ментальность тех или иных африканских народов, поэтому намереваемся рекрутировать бывших колониальных советников, которые помогут нам избежать глупых промахов. Салманасару предложили приблизительное число потенциальных рекрутов. Откуда взялись эти цифры?

– Мы получили их из нашего лондонского офиса, – проворчала Джи-Ти.

– А они их откуда взяли? Готов поспорить, заказали обзор, и кто-то заметил, что «Дженерал Текникс» интересуется чем-то, до чего ей раньше не было дела. Добавьте еще один, кто у нас есть на месте в Бенинии?

– Но… – начал Уотерфорд.

– Никого, – не дожидаясь его слов, сам ответил Норман. – У нас есть представители в Лагосе, Аккре, Бамако и других крупных городах западноафриканского региона, но Бениния – мелкая, богом забытая дыра, вне сферы наших интересов. Бамако находится на бывшей французской территории, Лагос и Аккра некогда принадлежали англичанам, а куда бывшие колонии отсылают на обработку свои коммерческие и правительственные сводки?

Уже само непонимание в лице Джи-Ти стало для Нормана великой наградой.

– Вижу, к чему вы клоните, – протянул доктор Корнинг. Это были первые слова, какие он произнес с начала совещания. – Экс-колониальные державы предоставляют своим бывшим протекторатам скидку на компьютерное время, которая для них настолько существенна, что они предпочитают полагаться на информационный центр в Фонтенбло, а не развивать собственную компьютерную базу.

– Спасибо, доктор, – победно сказал Норман. – Надо ли раскладывать по полочкам, Джи-Ти? Наша корпорация – все равно что государство в государстве. Как сказал мне Элиу, когда впервые заговорил о бенинском проекте, мы могли бы купить и продать с дюжину слаборазвитых стран. Любой наш шаг не может не привлечь внимания европейских конкурентов, и готов побиться об заклад, такие корпорации, как «Крупп», «АйСи» и «Ройял Датч Шелл», давно уже тайно скупили коды доступа к центру в Фонтенбло, что сводит на нет любые попытки сохранить секретность. И в любом случае Совет Единой Европы вполне правомерно заинтересован в том, чтобы крупные доходные проекты доставались не нашим, а европейским фирмам. Европейские власти могли передать информацию, которую собрали их разведслужбы, и сделали это вполне легально. Что до того, что о Бенинском проекте знает вся Единая Европа, то, думаю, вы недооценили положение. Готов поспорить, Совкомпекс уже оценил наш проект, и к сегодняшнему дню, по всей вероятности, данные заложили в Конфуция в Пекине!

Норман с удовольствием отметил, что Фостер-Стерн энергично кивает.

– Но если вы правы… – пораженно сказала Джи-Ти, – а я признаю, что так, черт бы все побрал, возможно, и есть! Если вы правы, то пора отказываться от самой идеи!

– Джи-Ти, я же сказал, что вы не замечаете очевидного! – воскликнул Норман. – У нас есть одно, чего нет и никогда не будет у Единой Европы, чего не может быть у русских и о чем китайцы не могут даже мечтать. У нас есть ПРИМА, он запущен и расположен над залежами сырья, достаточного, чтобы стать базой для Бенинского проекта. Где Единая Европа возьмет сырье в соответствующих объемах? Это же старейшая индустриализированная область в мире, их запасы угля и железа исчерпаны. В качестве возможного конкурента меня волнует только Австралия. Этот континент – единственный регион добычи, который еще не был разработан полностью. Но Австралия известна дефицитом населения. Где они найдут десять тысяч свободных техников, чтобы разом развернуть проект в Бенинии хотя бы на первоначальных стадиях, не говоря уже о фазе собственно развития?

– Не найдут, – авторитетно заявил доктор Корнинг.

Возникла пауза. Наконец Джи-Ти, глядя на руки, чтобы не встречаться взглядом с Норманом, сказала:

– Приношу вам мои извинения, Норман. Я пришла к скоропалительному выводу, что мы тут имеем дело с обычным экономическим шпионажем. Мне странно такое признавать, но… Думаю, я просто не привыкла к проектам столь колоссальных масштабов. По крайней мере, себе в оправдание могу указать на тот факт, что Рафаэль не поправил меня от имени Государства, которое, напротив, привыкло иметь дело с такими гигантскими предприятиями.

– Государство, – с мрачным юмором ответил Корнинг, – также привыкло иметь дело с высокоэффективным и систематическим шпионажем.

Гамилькар Уотерфорд все это время о чем-то молча размышлял, но теперь подал голос:

– Если то, что говорит Норман, верно – в особенности относительно способности крупных европейских корпораций взломать компьютерную защиту и получить доступ к обрабатываемой в Фонтенбло информации, а я склонен считать, что в этом что-то есть, – то как нам тогда минимизировать их вмешательство? У меня сложилось впечатление, что мы можем только одно: максимально ускорить работы по проекту.

Корнинг кивнул.

– Если Единую Европу, Россию и Австралию, вероятно, можно сбросить со счетов, китайцы вполне могут решить, что им выгодно поморить свое население голодом еще поколение-другое, чтобы перекупить бенинский плацдарм. В последнее время им, как известно, прискорбно не везло на Африканском континенте, но они не оставляют попыток там зацепиться.

– У меня есть предложение, – смакуя свой триумф, сказал Норман. – Попросим Салманасара выбрать оптимальный план изо всех рассмотренных на данный момент и немедленно отправим этот план в Порт-Мей. Тем временем, пока идут переговоры, мы можем попросить его оценить вероятность того, что конкурентам станут известны детали проекта. Оборудование в Фонтенбло самое современное, но Салманасар все же мощнее любого другого компьютера в мире, а это еще один туз у нас в рукаве.

– Звучит разумно, – одобрила Джи-Ти. – Норман, сможете узнать у Элиу, сумеет ли он выехать в ближайшее время?

– Сразу могу сказать, сумеет, – объявил Норман. – С того самого момента, когда президент Обоми выступил с публичным заявлением об ухудшении здоровья, Элиу не терпится уехать.

Джи-Ти хлопнула ладонью по столу.

– Значит, договорились. Благодарю вас, господа, и снова примите мои извинения, что меня так занесло.

В кабине лифта, в котором они спускались вместе, Корнинг сказал Норману:

– Кстати, Джи-Ти – не единственная, кто должен перед вами извиниться. Когда Элиу сказал, что вы самый подходящий человек на место руководителя Бенинского проекта, мы проверили все, что у нас на вас есть, и наши компьютеры сказали, что Элиу, по-видимому, ошибся. По этой причине я не знал, что о вас думать. Но сегодня вы продемонстрировали, что способны всесторонне рассмотреть ситуацию, а сегодня такой талант – редкость. Просто взял и проявился, а? Даже в эпоху Салманасара реального опыта ничто не заменит.

– Разумеется нет, – ворчливо пробормотал из другого угла кабины Фостер-Стерн. – Компьютеры вроде Салманасара реальностью не занимаются. Все, что происходит в его замороженном мозгу, на девяносто пять процентов гипотетично.

Кабина остановилась, и двери открылись на этаже Нормана. Протянув руку, Корнинг закрыл ладонью огонек датчика, чтобы помешать им автоматически закрыться.

– Кто-нибудь из вас играет в шахматы? – спросил он.

– Нет, по мне уж лучше го, – сказал Норман и подумал, сколько труда и сил потратил на то, чтобы овладеть этой игрой как хобби, какое подходит к выброшенному теперь имиджу управленца.

– Я сам предпочитаю L-игру, – сказал Корнинг, эдакая стандартная уловка, чтобы перещеголять собеседника. – Но принцип у всех один. Про шахматы я заговорил только потому, что в руководстве по ним наткнулся на одну фразу. Автор написал, что лучшие «мелодии» в реальности так никогда и не играют, потому что оппонент, разумеется, распознает их на уровне увертюры. И потому он целую главу назвал «Неуслышанные мелодии» и привел в ней комбинации, которые были бы гениальными, если бы другой игрок повел себя так, как от него ожидают. – Он слабо улыбнулся. – Полагаю, Джи-Ти расстроена отказом наших противников сотрудничать.

– Или же девяносто пять процентов своей жизни проводит в воображаемом мире, как Салманасар, – шутливо откликнулся Норман. – На мой взгляд, недурной рецепт для того, чтобы кое-как брести по жизни. Впрочем, Джи-Ти едва ли стоит в этом обвинять – si momentum requiris[49].

Он жестом обвел окружающее их великолепие небоскреба «Джи-Ти». Избитая латинская цитата также относилась к тому периоду, когда он по кирпичикам выстраивал свой тщательно разработанный имидж.

Тут, к некоторому удивлению, Норман обнаружил, что Фостер-Стерн уставился на него, пораженно открыв рот.

– Что-то не так? – спросил он.

– Что? О… нет! – Фостер-Стерн оправился и ошарашенно покачал головой. – Нет, просто вы только что подали мне интересную мысль. И более того, наши психологи с такой ко мне ни разу не приходили, а это о чем-то да говорит. Они пачками несут ко мне в кабинет дурацкие, недодуманные идеи…

Норман недоуменно ждал. Фостер-Стерн едва ли был экспертом в теории информации, иначе был бы слишком занят в собственной области, чтобы принять назначение на пост, какой имел в совете директоров «Джи-Ти», но поскольку подразделение проектов и планирования всецело полагалось на компьютеры, он не мог быть и полным профаном.

– Только послушайте! – продолжал Фостер-Стерн. – Вам известно, что мы раз за разом пытались заставить Салманасара оправдать ожидания теоретиков и начать вести себя как сознательное существо?

– Разумеется.

– И… ну, не получается. Как определить, превратился ли он в таковое, само по себе проблематично, но психологи говорят, что смогли бы распознать личное предпочтение, например, пристрастие, основанное не на запрограммированных фактах, а на некоем предубеждении.

– Но если такое случится, разве Салманасар не станет бесполезен? – возразил Корнинг.

– Вовсе нет… В большинстве предлагаемых ему проблем элемент эгоизма отсутствует. Он сможет проявиться в какой-нибудь программе, которая, грубо говоря, непосредственно скажется на его собственном будущем. Ему придется заявить что-нибудь вроде: «Я не хочу этого делать, потому что мне от этого будет неудобно». Вникаете? А я начинаю спрашивать себя: может, причина, почему он ведет себя не так, как мы ожидали, как раз в том, что вы сейчас привели в качестве примера, Норман.

Норман покачал головой.

– Что разумное и, подчеркиваю, живое существо может девяносто пять процентов своего существования жить в вымышленном или гипотетическом мире? Салманасар – сплошь сознание, но без намека на подсознание, ну, может, только в том смысле, что до своих баз памяти ему нет дела до тех пор, пока он не подключает их для решения проблемы, к которой они применимы. Надо будет попытаться достаточно долгий период прогонять через него программы реальной жизни в реальном времени, и ничего больше. Может, тогда мы чего-то добьемся.

Фостер-Стерн как будто не на шутку разошелся. Заразившись его энтузиазмом, Норман и Корнинг не заметили, что еще двое сотрудников «Джи-Ти» терпеливо ждут, когда начальство закончит и даст им тоже воспользоваться лифтом.

Осознав внезапно их присутствие, Норман сказал:

– Что ж, увлекательная возможность, но, боюсь, совсем не по моей части. Э… вы ведь не станете гонять свои программы, пока мы не закончим с большим проектом, правда?

– Ну конечно нет. Только на вычистку гипотетических данных, возможно, уйдет больше месяца, и еще целый год – на улаживание всех формальностей, учитывая, как корпорация распланировала компьютерное время. И тем не менее… Черт, мы ведь лифт занимаем, а? До скорого, Норман, и мои поздравления. То, что вы сейчас проделали наверху, было потрясающе.

Норман вышел в коридор, чувствуя, как его подхватило и уносит течение. Случилось что-то, что как будто вознаградило его за тяжелый труд, недосыпание и даже несварение желудка, которым он мучился последние несколько дней. Но победа над Джи-Ти не оставила ему сил додуматься, что бы это могло быть.

Но однозначно было одно, и это окончательно развеяло его эйфорию: теперь его определенно забросят в самое сердце Бенинии, а он ведь все еще к этому не готов.