Растянувшаяся нагой на кушетке, с волосами, выкрашенными в моднейший бронзовый оттенок, который по всеобщему мнению ей идет, за экраном, который закрывает большую часть ее тела от видоискателя телефона, но омывает ее сине-белыми сполохами ламп дневного света, Саша Питерсон вовсе не выглядела на свои сорок. Округлые формы, упругая кожа на шее, на плечах, на грудях с карминовыми сосками, на животе и лобке с волосками, выкрашенными под цвет кудрей на голове (никогда ничего не пропускай, никогда ничего не выдавай, никогда-никогда-никогда не забывай ни одной уловки), она весила чуть больше, чем следовало бы, но не настолько, чтобы начать беспокоиться.

– Не вполне ему пара, – говорила она экрану. – Конечно, Филип был разочарован, когда я так сказала, но какие тайны могут быть у матери от единственного сына, это же, согласитесь, самые близкие человеческие отношения. Если меня что-то сильно тревожит, я говорю об этом открыто и, разумеется, от Филипа ожидаю того же. Извини, Элис, одну минутку. Милый!

Сидевший в кресле у дальней стены Филип в выходном костюме покроя, популярного среди холостяков лет десять назад, поднял глаза. Это был двадцатилетний детина с угрями, побороть которые не смогли даже самые современные дерматологические ухищрения.

– Принеси мне еще одну «отвертку», ладно?

Рука с безупречно хромированными ноготками протянула пустой бокал эпохи короля Якова. В хрустальных гранях разлетелся алмазными брызгами свет ультрафиолетовых ламп.

– Ты не против, если я себе тоже смешаю?

– Лучше не стоит, милый. Ты уже выпил один, а ты ведь не настолько… э… закаленный, как твоя старая мамочка, правда? – И когда он забрал бокал, вернулась к видеофону: – Поэтому сомневаюсь, что мы снова увидим Лейси. Какая жалость, ведь она по-своему и впрямь милая девочка и, не будем отрицать, умненькая. Но она… мы же не боимся говорить начистоту, правда? – простушка. К тому же она на три года старше Филипа, а на мой взгляд, в их возрасте это совершенно несоразмерная разница, как по-твоему? Я хочу сказать, если брать в процентном отношении… Ведь Филипу только двадцать. О, миллиард спасибо, солнышко!

Когда сын наклонился, она потрепала его по волосам, потом забрала у него и снова поставила рядом с собой бокал.

– И раз уж ты все равно встал, сладенький, прикури мне «Бэй Голд», ладно? Только смотри не затягивайся, хорошо?

Подойдя к столу, Филип открыл портсигар с косяками, поднес к кончику огонь и послушно выпустил первую одну восьмую дюйма в равнодушный к кайфу воздух.

– Впрочем, я все равно сегодня остаюсь одна, он встречается с милым Аароном, они вместе учились, когда Филип занимался… Силы небесные, тебе уже давно пора идти, а, сливочный ты мой?

– Если ты не против.

– Господи помилуй, нет, конечно! Разумеется, я не против! Но ты же вернешься, как только сможешь, обещаешь? – Металлизированными коготками она забрала у него косяк. – Поцелуй свою старую мамочку на прощание и передай привет Аарону.

Чмок-чмок.

– Ты ведь любишь свою мамочку, правда, Филип? Ну, до встречи. Да, кстати, Элис, я вот зачем звоню: я припомнила, будто ты говорила, что знаешь кого-то в том департаменте, где разбирали дела, когда пришла повестка мальчику Уилкинсов. Ну, вот и нас наконец постигла неизбежная неприятность, и хотя это сущая чепуха, я подумала, может быть, ты…

– Да, Саша, – сказал Филип, отвечая на вопрос, про который она давно забыла.