Эрик Эллерман надеялся, что когда у них выйдет терпение, они хотя бы ему что-то скажут, как-то предупредят.

Не предупредили.

После той первой встречи Жер Лукас и его шестерки выждали три дня. Потом снова подстерегли в скоропоезде, когда он, предсказуемый, как восход солнца, ехал на работу, выслушали его оправдания и велели постараться.

Как? Экономическая безопасность шла в ногу с прогрессом шпионажа: буквально считала каждый листик нового штамма. Об этом заботились с десяток работающих круглые сутки видеокамер, подключенных к компьютеру возле огромных баков гидропоники. Он решил было украсть кусочек листа, выдав это за черенкование. Обрывок он уронил потом в ботинок и попытался пройти с ним мимо ищеек на воротах, но те уловили аромат, испускаемый свежим листом. Хотя охрана поверила его отговорке, дескать в ботинок к нему обрывок попал случайно, но так уж Эрику не повезло, что произошло это как раз в тот день, когда один из отвечающих за орошение техников оказался настолько глуп, что попытался вынести с фабрики целый ствол – по видимости, для личного пользования. После этого охрана некоторое время не верила ничему.

Он объяснил все Жеру, но центровой не стал слушать. Он сказал: «В то же время на следующей неделе, а не то…»

Скопировать генетическую структуру с высушенного листа? Невозможно без оборудования в его лаборатории, а ему не по карману держать молекулярный анализатор Джинс-Уитмена у себя на кухне. Как бы то ни было, каждую пачку с новым штаммом, которая выходила за периметр заграждения, специально облучали радиацией, чтобы она размазала ключевые гены. Пришлось бы купить тысячу косяков, пока не удостоверишься, что получил правильный набор.

С Ариадной он ругался хуже, чем когда-либо, а однажды даже ударил Пенелопу так сильно, что сам испугался. Она же не заплакала от оплеухи, а тихонько забилась в уголок нянчить ушибленное место. Когда он пошел следом и попытался извиниться и утешить ее, она от него убежала.

Он подумал, не обратиться ли за советом к другу, но у него не было друзей. На фабрике к нему и близко никто не подходил с тех пор, как прошел слух, что Ариадна снова беременна. Все настолько его сторонились, что он не мог даже разоблачить эту ложь.

За день до назначенного срока он твердо решил сообщить о случившемся властям и попросить о помощи. Он записался на прием к управляющему, отвечавшему за отдел тектогенетики. Утром управляющий, задумчиво кивая, выслушал его историю. После полудня он вызвал Эрика к себе и велел поговорить по телефону с лейтенантом полиции, который, судя по голосу, был убежден, что Эрик все выдумал, лишь бы привлечь к себе внимание.

– Нет, разумеется, я не видел, какие на них ботинки! Они подловили меня в переполненном вагоне скоропоезда! Нет, у меня нет возможности с ними связаться, они сказали, что сами меня найдут. Они знают, где я живу.

Вероятно, управляющий успел упомянуть о том, что этот сотрудник не получил ожидаемую надбавку, какую дали всем остальным после успешной разработки нового штамма; вероятно, он сказал, что у этого сотрудника три бэбика, к тому же все девочки. Антиобщественное поведение, не укладывается в сроки, работает спустя рукава, паранойя в начальной стадии…

Лейтенант полиции велел потянуть время, поводить Жера за нос, попытаться разузнать о нем что-нибудь, а потом, может быть, полиция примет меры. А пока он очень занят и не может выделить людей, которые присматривали бы за взрослым гражданином.

На следующее утро разговор состоял из двух фраз и одинакового пожатия четырех пар плечами.

– Принес, что мы просили, лапонька?

– Послушайте, если бы вы только позволили мне объяснить, то поняли бы, почему это так трудно!

Пожатие плечами.

Атмосфера сгущалась день ото дня: намеки и едва заметные признаки – словно температура падала перед бурей. Жилец из их блока, обычно вежливый, стал вдруг грубым. Пенелопа вернулась из школы в слезах, и ее никак нельзя было утешить. Ариадне намеренно недодавали сдачи в местном универмаге, и она никак не могла доказать свою правоту, так как люди в очереди пихали ее, и ей приходилось бежать, забрав покупки. Кто-то неизвестный плюнул в чашки Петри с культурой, с которой он работал в лаборатории. На двери его квартиры намалевали губной помадой красный крест.

Наконец он сказал Ариадне, что подаст заявление в «Джи-Ти» на пост в Бенинии, потому что, как говорят, там нужны люди всевозможных профессий, наверное, и квалифицированные генетики тоже. А она ответила, что не желает, чтобы ее дети росли в какой-то вшивой чужой стране. На первой стадии он проиграл. Спор выиграли за него другие – когда она застала мальчишку Гасденов и его шестерок, которые мучили Пенелопу, говоря, что заставят ее родить много детишек, а когда она умрет, то попадет в рай, потому что так полагается поступать всем правокатоликам; они успели стащить с нее трусы.

По наивности Эрик вообразил, что, как только его письмо с заявлением уйдет по почте, оно будет в безопасности: предполагалось, что прорезь в стене квартиры открывается в пневматическую трубу, а та – в запаянный почтовый ящик, который дважды в день увозит специальная машина. Он забыл, что многое, очень многое можно вычислить по адресу.

В субботу вечером он пошел купить выпивки и косяков, чтобы хоть как-то скоротать время ожидания. В магазинчике его кто-то толкнул и сказал громко:

– Ну и толкучка же тут! И могу назвать кое-кого, кто только под ногами путается!

Другой голос откликнулся:

– Не волнуйся, он от нас уезжает, и скатертью дорога.

– Да ну? Куда же?

– В Африку. Достаточно далеко

Я же никому не говорил! Даже Пенелопе из страха, что она…

Расплатившись, он вышел со своими покупками. Двое пьяных последовали за ним. Их имен он не знал. А они начали окликать всех, кто проходил мимо, твердя:

– Эй, смотрите! Разве вы не знаете, кто это? Это специальный представитель папы Эглантина, их всеобщего папочки!!!

А поскольку была суббота, народу кругом было много.

– Вчера меня один чувак о нем спрашивал. Говорил что-то про женщину с двумя бэбиками, которых он бросил в Эллее?

– Что?

– Элен как-то там, сказал он. Элен… Джонс?

Все пялятся, все слушают, всем любопытно.

– А в нашем блоке у него еще трое. Всего получается пять.

– Пять?

– Пять?

У питьевого автомата кто-то вылил воду из пластикового стаканчика и бросил в него пустышку. Стаканчик легонько ударил Эрика по рукам, которыми он прижимал к груди банки и пачки.

– Ну что, крутой, сделал пяток бэбиков? И бросил терку с двумя, а? Ну что? В чем дело? Она не смогла больше рожать тебе маленьких католиков?

Безликая фигура из кошмаров, кто-то у него на пути, требует, чтобы он остановился.

– Собираешься устроить себе уютный вечерок, запустить в производство еще одного? Уйма спиртного, уйма косяков, чтобы поднять настроение? Может, тебе стимулятор нужен, чтобы завалить эту толстую корову? Знаешь, я бы без него не смог!

– Так поправим это!

Руки выдергивают у него покупки. Он слабо попытался вырваться. У него все отобрали.

– В чем дело, чувак? Хочешь получить назад косяки?

– Отдайте… Это мое, я за них заплатил!

– Не так быстро, милый, не так быстро! Эй, Ширли, хочешь пачку косяков? Тут на всех хватит. Дуг, как насчет пива!

– Нет, перестаньте, перестаньте…

– Лови пачку, Гарри, он разошелся.

Пачка заскользила из рук в руки, как мужчин, так и терок, – переходила чуть быстрее, чем он мог бы среагировать и перехватить. Каждый вдох рвал ему легкие, перед глазами все плыло.

– Пожалуйся, сходи к папе Эглантину, милок. Пусть он призовет на нас гнев Господень! Ты ведь хороший мальчик, правда? Всегда размножаешься, как тебе заповедали!

– Слышали про его первую жену в Эллее, ту, у которой двое детей? Ту, которую он бросил, когда сюда переехал?

– Кровосос паршивый…

– Вот пытается теперь убежать, когда его вывели на чистую воду. Говорят, в Африку хочет податься…

– Только потому, что у него чистый генотип…

– Расхаживал тут с «Бюллетенем Населимита», а сам…

– Наверное, сжигает его тайком на алтаре и извиняется, что купил…

– Эта парочка вечно кричит и плачет, спать невозможно от их шума…

– Мой парень сказал, что его девчонка спрашивала, почему у нас нет девочек-двойняшек, как у них…

– Кровосос паршивый…

Теперь в него бросили банкой пива. Банка ударила ему в лоб, оставив по себе царапину. Внезапно ему пришлось то и дело моргать, чтобы в глаза не попадала кровь.

– На орбиту, миленький! Прямо на орбиту! Эй, дайте мне…

Ш-шарах.

Бежать!!!

– Не дайте ему уйти! Он пытается улизнуть…

– Эй, если ему так нравится размножаться, почему бы нам…

– Вот, я снова его поймал! Донна, хочешь попробовать? Вот…

– Лови его, Дуг! Ну, ну, шестерки, ай-да…

– А… ха… а… а… а..! а… а..а..а..а..а..! а… а… а… а!

– Смотритенанего смотритенанего смотрите!

– Придется ему помыться прежде, чем снова пойдет к папе…

– Неудивительно, что она его вышвырнула… двое детей, похожих на него…

– Пятеро…

– Правокатолик…

– Остановите его!

– Ух! Господи, паршивец…

– Смотри, что ты сделал с моей шестеркой? Да я тебя…

И они его.

Когда все было кончено и они испугались, то отнесли его к скоропоездам и, когда рядом не было никого, кроме тех, кто и так все знал, столкнули с края платформы под приближающийся вагон, а потом заявили, что он вдруг потерял сознание или совершил самоубийство… Версии расходились, но, разумеется, учитывая слухи про бедную, брошенную в Эллее Элен, пятерых бэбиков и тайный правокатолицизм, никто не стал слишком уж допытываться.

Увидев новости по телевизору, Жер был в общем-то доволен, но к тому времени Цинк нашел кое-кого, кто, как он думал, может стырить из упаковочного цеха уже засушенные листы и готов поделить прибыль шестьдесят на сорок.