— Какая у вас звучная фамилия…

— То от деда!

— А завали его как?

— О. М. Т.

— Да что вы?!! Быть не может! А не работал ли он в Валуйках?

— Работал, заведовал школой.

— Невероятно. Как тесен мир! Я был простым деревенским мальчишкой, а сейчас, уже в течение многих лет служу корреспондентом газеты «Известия», и не проходит дня, когда мысленно не благодарю этого человека. Мне и всем, кто учился у него, он показал настоящую жизнь, буквально вырвал нас из нечистот невежества. Он научил нас учиться!

Помню, как теперь его слова: «Вы должны успеть понять, в чём ваш талант и реализовать его, ибо в это предназначение человека». Как вам повезло — жить рядом с ним…

1987

Шоры… Забор… Как и любая помеха, кого-то заставляют они не смотреть по сторонам или даже остановиться, прочих — пятиться поспешно. А иной помедлит, посмотрит в щёлку, да как почнёт заламывать доски, освобождая себе путь.

— Эй, любезный! Оно тут не для вас построено!

— Так я вижу, что не для меня. Просто простор люблю, чтобы было видно на все четыре стороны, да не абы как, а от рассвета до самой вечерней зари. Ну, и чтобы после — все, какие ни на есть звёзды — на виду, будто ягодки в лукошке неба — одна к одной.

— Ну, а шоры, к примеру, тоже скажешь — не нужны?!

— Так шоры те, оне ж тоже не для всех, а токмо для пугливых лошадей! Как и заборы, — кто сам себя боится, в ночи, либо белым днём, вот и городит ограды с оберегами.

— С какими ещё оберегами?!

— Так не видали, часом, когда, — не то палки с прутьями или кольями в землю воткнуты, а ещё поверх — крендели с загогулинами, углы, да локоны.

— Ну, видывал когда, случалось, а что?

— Да то, что всё это, дабы запутать прохожего, не дать ему вспомнить — чего он тут, куда шёл, зачем!

— Мудрёно…

— Хитро, да глупо. Скрозь глядеть надобно, в самую суть.

— А вот положим, ежели собака злая к дому прибьётся?

— Так ты покорми её, чудак-человек! Она и подобреет!

— Ну, а коли злыдень какой?

— Люди ни с чего злодеями не делаются, от несчастья, да неустроенности, от слабости. Таким тоже помочь надо, прежде, чем рядить его в нелюди. Слухи слухами, а дело-то, оно само по себе идёт…

Так что, мил-человек, ломать тот забор или пущай стоит?

— Не, ты пройди-тко в ту щель, что сделана, а я после досточку-то и прибью. Мало ли что. Места тут глухие, люди мутные, времена неспокойные. Иди, милый, не держи на нас зла… Ты, я погляжу, молодой, да ранний. Нам по нашим законам жить, тебе — по своим.

Путник задорно улыбнулся мужичку, потёр крепкой ладошкой лоб и вздохнул виновато:

— Вот тут какое дело. Не мимо я, а определили к вам на постой. Стану учителем в вашей школе.

— Так нет у нас школы!

— Будет! Раз я пришёл…

Произошло это в 1920 году, тому парнишке недавно исполнилось пятнадцать. Сын регента, высланного из Польши за революционную деятельность, он многих научил стыдиться совести, как Бога, и беречь в себе ту искру, что делает человека человеком.