Скрывшись за власяницей тумана, ветер трепал одуванчик луны в поднебесье, силился выщечить8 малую толику семян о рыжем пуху кристаллов льда. Упорствовал он не впервые, но в продолжение спора, из-за давней своей, безнедежной мечты — разбить у стен дома земли большой цветник, и чтобы в нём росли только такие же милые, неказистые цветы с перекошенными от вечного удивления лицами.

— Для чего ж ему столько? Не то жаден чрезмерно, не то ботаник?

— И не то, и не другое. Чуждый корысти, желает он одарить всякого проходящего мимо букетом из лун, особенно — связанных любовью мужчин и женщин, дабы запомнили они навечно тот день, когда судьба объединила их в одно целое и дала им знать про то.

— Надо же. Затейник этот ваш ветр. А ещё укоряют его в ветрености, непостоянстве, лёгкости и беззаботности ума. Где же всё это?! Коли верно то, что вы про него говорите, он и вдумчив, и заботлив, и сострадателен.

— Есть такое дело. И хотя не отнять у него того, однако ж и он бывает нехорош. Особливо когда сделает что в сердцах, с досады, из мстительного чувства.

— Помилуйте, к кому?!

— Да прежнее всё, к нам же, к человекам.

— Но отчего?

— И наш род не всегда бывает хорош.

— В чём же?

— Когда ведёт себя так, как молва обыкновенно приписывает ему самому. В те минуты, часы и годы, когда теряет дарованный ему разум, и поступает неодушевлённо.

…Поступаясь собой, в соответствие с выпавшей ему долей, ветер шёл, не таясь по свету. Он, знамо, слышал, что говорят, как понимают про него, но не было ему дела до того. Его занимало иное, — чтобы думали. Каждый думал! А уж следить за ветром в голове — только его забота, по его, понимаешь, вещественной части.