В те далекие времена, когда столица Японии была еще в Нара[125], жил-был себе знатный министр, удайдзин[126], Фудзивара по фамилии, а именем Тоёнари. Его супруга, Мурасаки, была добрая и хорошая госпожа. Все бы хорошо, да не благословила их судьба детьми, и супруги постоянно тосковали об этом. Потолковав однажды между собой, собрались они и, совершив в посте и молитве поклонение богине Каннон в Хасэ[127], вознесли ей горячие моления свои о ниспослании им ребенка. От души была молитва их, и вняла ей богиня. И зачала Мурасаки, и появилась на свет у нее дочь. Возликовали супруги и нарекли ей имя Хасэ-химэ[128], ибо богиней Каннон в Хасэ ниспослана она была им; и стали растить ее, оберегая, как бабочку, холя, как цветок. Эта-то самая Хасэ-химэ пожалована была впоследствии в награду за свой дар слагать песни званием тюдзё[129] и стала с тех пор известна под именем Тюдзё-химэ. А если рассказать по порядку, так было это так.

Вскоре после рождения дочери Мурасаки занемогла, и чем дальше, тем хуже да хуже становилось ей.

И лечили ее, и ухаживали за ней.

Выбивался из сил врач, меняли лекарство на лекарство, а все не помогало. Не в руках людских земная жизнь эта, и, как солнце вечерней порой, закатилась она, закатилась навсегда для Мурасаки.

В то время Хасэ-химэ едва-едва исполнилось три года, и не успел ребенок еще отличать, где восток, где запад. Призвала ее перед смертью своей мать, привлекла к изголовью и, гладя любовно головку, заговорила, внушая ей:

– Хасэ-химэ, дочь моя! Не поправиться мне, не подняться уже больше. Передо мною смерть моя. Но хоть и умру я, хоть не будет меня на свете этом, будь кроткой, послушною, доброй такою расти! Не серди нянек и мамок твоих, не затрудняй, не обременяй тех, кто ходит за тобою, кто подле тебя. А еще!.. Если введет вместо меня отец в дом другую мать для тебя, считай ее, эту другую, как за родную мать твою и люби и почитай ее не меньше, чем отца твоего. А когда вырастешь, когда станешь большою, с почтительностью и искренностью служи старшим, жалость и милосердие проявляй к тем, кто ниже тебя. И так держи себя, так поступай всегда, чтобы не пали на тебя ненависть и злоба людская. И будешь тогда ты примером и образцом прекрасной, совершенной женщины.

Безмолвно, не шевелясь, чинно сложив на коленях руки, внимала словам матери Хасэ-химэ, крепко запечатлелось все в душе малого ребенка. И навсегда врезались в сердце Хасэ-химэ предсмертные слова матери. А время шло. И росла да росла Хасэ-химэ и стала девушкой; сердечной, приветливой, умной, хорошей девушкой выросла она.

За это время отец ее, Тоёнари, во второй раз ввел супругу в дом свой. Тэруё называлась она. Злого и дурного характера была новая госпожа, как есть полная противоположность Хасэ-химэ. Но по отношению к Хасэ-химэ приходилась она вместо матери, и девушка отнеслась к ней со всей сердечностью, выказывая ей величайшую почтительность и любовь, как завещала ей Мурасаки. Несмотря на это, Тэруё, потому ли что это был не ее собственный ребенок, видела в ней как бы помеху себе и решительно ничуточки не проявляла нежности и ласки к ней.

Случилось однажды Хасэ-химэ и Тэруё быть во дворце микадо. В это время как раз во дворце был пир по случаю смотрения цветов, и для услаждения микадо двое должны были играть на инструментах перед повешенной циновкой, закрывавшей от взоров божественный лик. Хасэ-химэ пришла очередь играть на кото, а Тэруё – на сё[130]. Хасэ-химэ от природы была способна и понятлива и, выучившись раз чему-нибудь, уже не забывала этого. Она отлично сыграла свою партию на кото и удостоилась получить разные дары в награду за свою игру.

Тэруё же никакими талантами и способностями не обладала. Она не умела играть как следует на сё и не знала, как ей тут быть. Кончилось тем, что вместо нее сыграл ее партию кто-то другой. Но она, конечно, была в очень неловком положении. Она, взрослая женщина, и должна была уступить пальму первенства Хасэ-химэ, еще совсем ребенку. От стыда она не знала просто, куда и деваться.

Не задумываясь вовсе над тем, что сама же виновата во всем этом, она считала, что все зло в одной только Хасэ-химэ, и с этих пор стала по отношению к ней еще злее, еще более возненавидела ее. Вдобавок к этому она до безумия любила своего собственного ребенка, мальчугана Ходзюмару. Она решила, что если бы Хасэ-химе не было совсем, то отец, Тоёнари, вероятно, перенес бы всю свою любовь на Ходзюмару, и вот, чтобы Хасэ-химэ не была помехой этому, она замыслила страшное дело – извести ее, изжить с бела света совсем. Она приказала вхожему к ним в дом врачу приготовить отравленное вино. Налив его в особую от обыкновенного вина фляжку, она сделала значок на горлышке фляжки и, захватив вино с собой, отправилась к Хасэ-химэ, беззаботно и весело игравшей с Ходзюмару.

– Вот это хорошо! – сказал она. – Вы оба играете так скромно, так благонравно, что в награду за это я угощу вас, пожалуй, вкусным винцом. – И, налив по полной чашечке каждому из особой бутылки, она подала вино.

Взяв чашечку и совершенно не подозревая страшного умысла, крывшегося в этом, Хасэ-химэ осушила свою чашечку одновременно с Ходзюмару.

«Отлично! Дело ловко удалось!» – подумала с тайной радостью Тэруё, наблюдавшая за этим, и с минуты на минуту стала ожидать действия яда. Но девушке как ни в чем не бывало. Незаметно ни малейшей перемены в ней.

«Что за штука! Однако тут что-то не так», – подумала Тэруё, которой это начало казаться странным. Вдруг игравший около нее Ходзюмару вскрикнул и начал биться в корчах. Цвет лица у него внезапно изменился, кровь хлынула изо рта.

«Неужели я перепутала фляжки? О, что я наделала!» – заволновалась Тэруё.

Поднялся переполох. Ребенку оказана была вся помощь, но ничто не помогало. В конце концов Ходзюмару умер.

Конечно, этот несчастный случай явился не более чем заслуженным наказанием за те страшные замыслы, которые питала в душе своей Тэруё, но, злая и несправедливая мачеха, она ничуть и не подумала об этом. Она во всем винила лишь Хасэ-химэ, считала ее причиной того, что она сама же по собственной оплошности умертвила своего ребенка. И пуще прежнего возненавидела она ее.

Хасэ-химэ исполнилось тринадцать лет. Как раз в это время случилось, что тогдашний микадо стал чувствовать себя нездоровым. Начали доискиваться причин болезни и нашли. Дело заключалось в том, что в то время воды реки Тацугавы сильно увеличились и неистовый шум их отдавался в голове божественного сына неба, причиняя боль. Во все храмы разосланы были указы начать моления о прекращении шума воды, но никакие моления не могли воздействовать, и шум не смирялся.

Тогда все заговорили о том, что Хасэ-химэ, дочь министра Тоёнари, несмотря на свой юный еще возраст, стяжала себе славу сложением песен и что если она сложит и продекламирует песню, то шум может и прекратиться.

Тотчас же воспоследовал императорский указ Хасэ-химэ, чтобы она сложила и прочла песню на берегу реки Тацугавы. Дело шло о здравии божественного микадо, и Хасэ-химэ приложила все свои способности.

Вознеся горячие молитвы ками и хотокэ[131] и возвысив голос, она продекламировала:

Вздымайтесь вы, волны, высоко!

Не шуми, Тацугава-река!

И страдания неба потомка

Унесет пусть забвенья рука!

Едва она прочла стихотворение, чудом умолкли шум и рев вод и здрав стал совершенно в тот же миг микадо. Дивился он необычайно этому. Тотчас же повелел он призвать Хасэ-химэ и в награду за песнь пожаловал ее званием тюдзё. И стали все звать Хасэ-химэ после этого Тюдзё-химэ, и дивились ей все до последнего.

Одной душе только не на радость было это.

Не радовалась одна только Тэруё, мачеха девушки. Собственный ее ребенок умер от яда, отравленный ею же самою, а ее падчерица Хасэ-химэ, напротив, живет и преуспевает в жизни. Она снискала расположение микадо, она всецело пользуется любовью отца. Тяжело стало мачехе, и зависть, и злоба, и тоска, и ненависть как огнем жгли грудь ее. Опять начала она строить злые козни: начала клеветать на девушку отцу ее. Но не внимал он наговорам ее. И вот тогда, выждав время, когда Тоёнари находился в отлучке из дома, приказала она одному из слуг, по имени Катода, увезти ни в чем не повинную девушку в Хибарияму, в провинции Кии, и там убить ее.

Не смел ослушаться Катода приказа госпожи. Усадив Хасэ-химэ в паланкин, он отправился с нею в горные дебри Хибариямы. Но он хорошо знал, что девушка не виновата ни в чем, что ничего нехорошего нет за ней. И как же было ему убить ее, сколько бы там ни приказывала госпожа его! Опять же и вернуть ее обратно в отчий дом нечего было и думать.

Жаль было ему бедную девушку. И вот он надумал.

Живо выстроил он в глубине гор хижину и, решив не возвращаться домой и сам, вызвал сюда свою жену, и вдвоем они стали служить девушке, заботясь о ней. Возвратился Тоёнари из отлучки, спросил о дочери. Тэруё наговорила ему, что Хасэ-химэ убежала из дому и исчезла совсем после какой-то там выкинутой ею нехорошей проделки. Тоёнари был поражен, услышав это.

Он рад бы вернуть дочь домой, но не мог дознаться, где она находится. Так дело и осталось.

Прошло некоторое время. Однажды Тоёнари в сопровождении большой свиты отправился на охоту в Хибарияму. И вот он видит в одной из горных лощин уединенную хижину, а в ней красивую девушку, склонившуюся в чтении над священными буддийскими свитками.

«Не случайно она тут! Зачем живет, что делает здесь, в этих страшных горах, такая юная девушка?» – с удивлением подумал он и, быстро подойдя, взглянул на нее. О неожиданность! Девушка оказалась не кем иным, как его дорогим детищем, его дочерью Хасэ-химэ.

– Ты! Ты, Хасэ-химэ?! – воскликнул он не своим голосом.

Девушка также была поражена:

– О! Это ты, отец? Как же я исстрадалась, как истосковалась по тебе!

Она кинулась к отцу и, припав к нему, навзрыд зарыдала. От радости, от счастья рыдала она. Такая удивительная встреча! Тоёнари думал, что он видит это просто во сне. И он стал расспрашивать, каким образом очутилась здесь она, его юная дочь.

Тогда вышел из соседнего помещения Катода.

– Приветствую тебя, господин! – сказал он. – А как она очутилась здесь, так вот изволь выслушать.

И он подробно рассказал все: и о злом нраве Тэруё, и о преследовании ею ни в чем не повинной Хасэ-химэ. В ужас пришел Тоёнари, прослушав рассказ, и возмутилась душа его. Сейчас же прекратил он охоту и вместе с Хасэ-химэ и обоими Катода возвратился в свои палаты. Проведав об их возвращении, Тэруё сообразила, что ей придется жутко, и тут же куда-то скрылась, исчезнув навсегда из дому. Свободной грудью вздохнула Хасэ-химэ, когда не стало в доме ее злой мачехи. Теперь зажила она спокойно и всю любовь, всю нежность и преданность свою сосредоточила только на одном отце. Преданные слуги Катода, муж и жена, заботившиеся о девушке, были щедро награждены и стали жить в довольстве и покое.

Ниспосланная богиней Каннон Хасэ-химэ была проникнута глубокой верой в Будду. Впоследствии она выткала из нитей лотоса картину буддийского рая…

И лотосовая мандара[132] Тюдзё-химэ известна всем и каждому.