Давно тому назад в провинции Синано жил-был один парень, которого звали Моногуса Таро. Моногуса была его кличка, а не фамилия, а прозвали его так, потому что от природы он был необычайно ленив, так ленив, что считал большим трудом для себя передвинуть какую-нибудь вещь с места на место. Моногуса – древнее слово и значит «лежебока»[72].

Как ни ленив был Таро, а все же он очень мечтал о том, чтобы ему жить в хорошем доме, который был бы окружен со всех четырех сторон насыпью; чтобы ворота были на три стороны, чтобы кругом был пруд, а на пруду – остров с перекинутым на него гнутым мостом; чтобы в саду были разные цветы, разные птицы, чтобы комнаты были хоромами, а потолки в них были затянуты парчой да столбы разукрашены серебром и золотом. Вот какой дворец нужен был ему. Однако мечтать-то он мечтал, да самого главного, денег, у него не было, и нечего делать, пришлось ему примириться с тем, что было. Воткнул он себе подле прохожей дороги в землю четыре бамбучины вместо стен. Повесил рогожку, на землю постлал тоже рогожку и валялся лениво на ней, лежа на боку с утра до вечера, не торгуя, не работая, ровнешенько-таки ничего не делая.

Однажды кто-то из соседей дал ему пять колобков. Обрадовался Таро и тут же за один присест съел четыре из них, но над пятым призадумался. Ему что-то стало жаль этого колобка.

«Оставить разве его на будущее или съесть? Однако съем… нет, оставлю лучше. Если съесть, так у меня ничего уж не останется; сберегу-ка я его лучше, пока опять кто-нибудь не даст мне чего-нибудь хорошего», – думал он, валяясь в своем шалаше и поигрывая колобком, который держал в руке. Но вдруг колобок как-то выскользнул из руки и покатился на дорогу.

– Э-эх! Вот беда еще, – сказал Таро, жалобно поглядывая на колобок, но и не подумав по своей лени пойти подобрать его. – Не стоит трудиться, кто-нибудь подберет мне его, – решил он и стал наблюдать из своего шалаша, свистом и шиканьем прогоняя собак и ворон, подбиравшихся к колобку.

Так прошло три дня.

Случилось, что на третий день мимо него проезжал возвращавшийся с соколиной охоты правитель этой провинции саэмон-но-дзё[73], ехавший верхом на лошади в сопровождении многочисленной свиты. В те времена правитель провинции назывался «дзито», а должность его была все равно что теперешнего губернатора.

«Вот это кстати, – подумал Моногуса Таро. – Мне-то ведь решительно все равно, кто там будет: дзито или дзато[74]; надо поскорее попросить его». И, недолго думая, он закричал из своего шалаша:

– Эй, послушай! Вон там валяется колобок, подыми его и дай сюда.

Никто не обратил внимания на его слова, и все быстро двигались вперед, почти уже проходя мимо него.

Тогда Таро закричал громче, чтобы его могли слышать:

– Эх ты! Я так прошу, а ты не думаешь поднять. И невесть ведь что такое, всего только один колобок. Не отвалились бы руки сойти с лошади да поднять. Так нет, ты стараешься пройти, как будто и не слышишь ничего. Ну и лентяище же! – Таро делал упреки, сваливая с больной головы на здоровую.

Наговори он таких дерзостей кому другому, то вряд ли бы это прошло ему даром: он тут же был бы убит, – но правитель был человек очень добродушный. Услышав упреки Таро, он остановил лошадь и спросил:

– Не ты ли Моногуса Таро, о котором я давно уже слышал?

– Я самый, – отвечал Таро без малейшего страха.

– Интересный малый. Как же ты живешь? Что, собственно, делаешь?

– Я ведь Моногуса Таро, ну, значит, ничего и не делаю. Валяюсь себе с утра до вечера на боку в этом шалаше, да и только.

– Но ведь питаешься же ты чем-нибудь?

– А то как же! Дадут мне что-нибудь, ну и поем в тот день, а если никто ничего не даст, то и так лежу себе… по пять, по десять дней даже лежу.

– Жаль мне тебя. Ну хорошо. Я дам тебе поле, ты его обрабатывай и приготовляй себе пищу.

– Благодарю за доброту твою. Однако, чем обрабатывать поле да еще приготовлять пищу, куда как приятнее оставаться так, как сейчас. Извини, но уволь меня от этого, пожалуйста.

– В таком случае ты, может, хочешь заняться какой-нибудь торговлей? Я дам тебе денег.

– Эх! Это тоже большой труд. Нет, пусть уж лучше будет по-прежнему.

Саэмон-но-дзё был страшно изумлен:

– Да, не ложная молва идет про тебя. Ты первый лентяй во всей Японии. А все же жаль бросить тебя так на произвол. С голода ведь пропадешь. Ну ладно, я кое-что придумал.

Вслед за этим он тут же написал на листе бумаги: «Давать Моногусе Таро дважды в день по три го[75] вареного риса и по одной порции сакэ. Кто не исполнит этого распоряжения, тот будет удален из подведомственных мне владений». Написав такой приказ, он поехал к себе домой.

Хотя жители этих мест и находили странным такой приказ, но так как он исходил от всесильного правителя, то не оставалось ничего другого, как только подчиниться ему.

Как написано было в приказе, они приняли Таро на содержание, выдавая ему ежедневно вареный рис и сакэ. Так прошло три года, и Таро, который нельзя сказать чтобы отощал на даровых кормах, жил да поживал себе припеваючи.

Как раз на третий год Нидзё, владетельному даймё провинции Синано, занимавшему пост дайнагона[76] и жившему постоянно в столице, понадобился слуга, и от него пришел приказ с вызовом молодого и крепкого человека, который должен немедленно явиться к нему.

Когда это стало известно, кто-то сказал, что это был бы как раз удобный случай сплавить Моногусу Таро на службу к даймё.

– Да на что он годится? – отвечал другой. – Он ленился даже поднять колобок, который обронил, и просил правителя провинции, чтобы тот поднял для него. Куда его, такого чурбана?

Тут подошел еще один человек.

– Положим, – сказал он, – с дураком и ножницами[77] надо уметь обращаться, тогда и будет от них толк. Сейчас он такой лентяище, а почем знать, может, он и возьмется за ум, начнет добросовестно работать, если попадет в столицу. Во всяком случае, я попробую поговорить с ним.

Он отправился к Моногусе Таро и начал его убеждать. Сначала Таро и так и сяк отнекивался, но потом, видимо, сдался на увещания.

– Ладно, – сказал он, – попробую пойти.

– Ну так только надо идти поскорее, – сказал уговаривавший его человек; обрадовавшись и снарядив Таро в путь, отправил он его в столицу.

И вот Моногуса Таро оставил провинцию Синано, в которой он так привык жить, и отправился в далекую столицу. Столица в то время была в Киото, и оттуда исходило все управление Японией. Так как столица была резиденцией микадо, то и здания в ней были красивы, и люди изящны – одним словом, все ласкало и зрение, и слух. От глухой, заросшей травами Синано она отличалась, как луна от черепахи.

Взглянув на самого себя, Моногуса Таро немного смутился. Он был черен. Платье грязно, волосы на голове росли лохмами, ногти на руках и ногах запущены. Весь вид его был жалок и убог. Впервые сознал он тут, как плохо он делал, что был таким лентяем до сих пор. Переменив платье, он отправился в палаты дойнагона Нидзё и, явившись к нему, доложил:

– Меня зовут Таро. По твоему вызову я явился из провинции Синано к тебе на службу. Располагай, пожалуйста, мной как тебе угодно.

– Благодарю, что пришел. Ну, служи же верой и правдой, старайся, смотри, чтобы все было хорошо, – сказал даймё, оглядев его.

Таким образом, Таро стал слугой дайнагона Нидзё и начал исполнять разные поручения. Удивительное дело! С этого времени он как будто совсем переродился. Утром вставал рано и подчищал сад; ночью допоздна сторожил у ворот. Если его посылали куда-нибудь, то он быстро исполнял поручение; если даймё надо было выходить из дому, то он первый кидался помочь ему в сборах. Он так старался, что даймё даже удивлялся ему.

– Да, – говорил он, – и лотосы цветут в грязи, и драгоценные камни скрываются под песком. Таро совсем не похож на деревенщину, удивительно смышленый малый. Я положительно нашел клад в нем.

Даймё стал чувствовать к Таро быстрое расположение. Он постепенно повышал и повышал его в должностях и, наконец, назначил его для услуг в самом доме.

Однажды Таро, делая что-то в комнате дочери даймё, как-то по нечаянности переломил пополам кото[78], музыкальный инструмент, которым она очень дорожила. Увидев это, девушка опечалилась и горестным голосом сказала:

«Ах! Что я наделал?» – подумал Таро и тут же ответил, заканчивая две последние строфы начатого девушкой стихотворения:

Даймё слышал все это из соседней комнаты и очень удивился, что Таро вдобавок ко всем прочим своим талантам оказался еще таким поэтом, какого он в нем и не предполагал. Как-то при случае он доложил об этом микадо. Микадо был удивлен и, желая посмотреть, что это за интересный малый, приказал как-нибудь привести его во дворец. Исполняя приказание, дайнагон повел Таро во дворец микадо. Когда они пришли, микадо обратился к Таро из-за бамбуковой занавески, которой был скрыт:

– Я слышал, что ты умеешь хорошо слагать стихотворения[79], сложи сейчас какое-нибудь.

Исполняя повеление микадо, Таро оглянулся кругом. Как раз в саду распевал соловей[80], сидя на ветке сливового дерева. Таро сейчас же сложил на эту тему стихотворение:

Выслушав стихотворение, микадо сказал:

– Я слышал, что ты из Синано. Так это ты говоришь о синайских сливовых цветах?

Не успев еще и дослушать до конца, Таро отвечал, и опять же стихотворением:

Микадо был чрезвычайно удивлен.

– Да, – сказал он, – искусен ты в стихосложении. Должно быть, ты знатного рода[81]. Скажи-ка, кто твои предки?

– У меня нет предков. Ничего у меня нет, – отвечал Таро.

– Ну так поручить правителю Синано навести справки, – изрек милостивые слова микадо.

Сейчас же послан был гонец в Синано за справками.

Ниточка за ниточкой, звено за звеном наводились справки, и что же оказалось? У пятьдесят четвертого микадо человеческой эры, Ниммё-тэнно[82], был младший сын, Фукакуса-тэнно. Сын Фукакусы, военачальник второго ранга, был командирован зачем-то в Синано.

Горюя, что у него нет детей, он принес горячие моления буддийским божествам в Дзэнкодзи[83]. После этого у него родился ребенок, именно этот самый Моногуса Таро. Когда ему было три года, родители его умерли, и не оказалось никого, кто бы взял его на воспитание и стал бы заботиться о нем. Так он рос наравне с крестьянами, совершенно не зная о своем происхождении. Все это теперь было установлено расследованием. Микадо был поражен, узнав, кто такой Моногуса Таро. Сейчас же произвел он его в военачальники и пожаловал его двумя провинциями, Каи и Синано.

Таким образом, Моногуса Таро неожиданно для себя стал в ряды знати. Вернувшись в Синано, он не забыл никого из тех, кто в прежнее время оказывал ему милости. Он щедро наградил и саэмон-но-дзё, и того, кто снабдил его когда-то колобками, и тех, кто кормил его каждый день, а также и того, который снарядил его в дорогу, когда он шел в столицу. Сам он сделался владетельным даймё и зажил в красивом дворце, о котором когда-то мечтал.

Он прожил до ста двадцати лет, и в конце концов его стали чтить как божество долголетия.