Оливер услышал, как где-то позади что-то хрустнуло под колесом машины – наверное, орех пекан. Хрустнуло громко. Однако свет фар не появился. Вокруг по-прежнему царила полная темнота.

У Оливера участился пульс – его тревога не была чем-то конкретным и цельным, оставаясь лишь предчувствием. Что-то случилось. Там кто-то есть? Преследует его?

Оливер обернулся.

Сперва ничего, но затем…

Ну разумеется, довольно далеко он различил что-то – серебристый ртутный отблеск луны. Отсвет на металлической поверхности. Машина.

С погашенными фарами.

– Вот дерьмо!.. – пробормотал Оливер, и ругательство вырвалось изо рта облачком пара.

Зажглись фары, ослепительно-яркие и страшные, словно Судный день.

Несколько мгновений Оливер и машина словно разглядывали друг друга…

Затем колеса с визгом завращались, машина рванула вперед, яркие огни фар двумя шаровыми молниями с ревом понеслись по серой ленте дороги.

Вскрикнув, Оливер попытался бежать, и ему удалось сделать несколько шагов, но затем он неудачно наступил на щебенку и, не успев опомниться, полетел вперед. Непроизвольно выставив перед собой руки, чтобы смягчить падение, ощутил в ладонях обжигающую боль. Поднявшись на ноги, снова рванул вперед…

Промчавшись мимо, машина резко свернула прямо перед ним. Вскрикнув, Оливер снова выставил перед собой окровавленные горящие ладони, на этот раз упершись ими в серебристую краску новенького «Мерседеса».

Дверь распахнулась, и из машины вышел Грэм Лайонз.

– Грэм… – пробормотал Оливер.

В тот самый момент, когда Лайонз вонзил ему кулак в живот.

Ахнув, Оливер согнулся пополам.

– Я увидел тебя тут. И подумал, почему бы мне не встретиться со своим добрым другом Оливером Грейвзом? К тому же у нас осталось одно незаконченное дело…

И тут всплыло воспоминание о том, как Алекс Амати держал его лицом вниз в заполненном водой кювете, и у Оливера подогнулись колени. Но вместе с воспоминанием всплыло кое-что еще: ярость.

– Видишь вот это? – продолжал Грэм, тыча Оливеру в лицо своей изувеченной правой рукой. До сих пор, даже по прошествии двух месяцев, она оставалась в лангете. – Вчера я ходил к хирургу, и знаешь, что он сказал? Он сказал, что у меня повреждены два сухожилия, а не одно! Флексора и тензора[94] – хрен его знает, что это такое. Получается, я вне игры. Без бейсбола. Следующую операцию сделают только после Дня благодарения. А потом еще несколько месяцев придется восстанавливаться. Плюс физиотерапия. Декабрь, январь, февраль. Может, смогу приступить к тренировкам в марте, но хирург сказал, что полная подвижность кисти восстановится не раньше чем через год. Через год!

Он снова воткнул кулак Оливеру в живот.

Оливер собрал остатки сил – по крайней мере, их хватило, чтобы его не вырвало, – и втянул в рот струйку слюны, свисающую с губы.

– Очень плохо, – слабым голосом произнес он. – Похоже, в кои-то веки придется чему-то учиться, чтобы поступить в колледж.

Взревев, Грэм ловко развернул Оливера и с силой швырнул его лицом в бок серебристого «Мерседеса». Просунув изувеченную руку Оливеру под подбородок, надавил с такой силой, что у Оливера заныли зубы. Но тут почувствовал кое-что еще: фиксатор. Впившийся ему в кожу.

У Грэма внутри вскипела боль: черная бесформенная масса, которая сплеталась и расплеталась, словно пытаясь устроиться поудобнее. Теперь она заполнила его целиком, подпитываясь собой же, – безумная эмоциональная инфекция, размножающаяся в чашке Петри, каковой был Грэм Лайонз. Боль разрасталась и распухала, и вот уже он весь превратился в сгусток страданий и ярости.

– Ах ты сопливый щенок! – прошипел Грэм.

– Что тебе от меня нужно, Лайонз? – задыхаясь, выдавил Оливер. – Ты сам виноват в случившемся. И, похоже, понимаешь это. И ненавидишь себя.

При этих его словах боль в Грэме Лайонзе судорожно дернулась.

– Знаешь, что мне от тебя нужно? – Схватив руку Оливера, Грэм начал ломать ему безымянный палец и мизинец, отчего от запястья до самого плеча прошла штопором новая мучительная боль. – Я хочу изувечить тебя так, как ты изувечил меня. Хочу, чтобы ты познал эту боль. Может, у тебя порвутся связки. Быть может, просто сломаю… – Тут он заломил пальцы назад, и с уст Оливера сорвался новый крик, – тебе пальцы, словно долбаные карандаши. Если, конечно, у тебя нет чего-то еще, что я смогу забрать. Что тебе дороже всего, Оливер Грейвз? Твой папочка? Его больше нет, ведь так…

С яростным криком Оливер погрузил колено Грэму в промежность. Тот взвыл, и Оливер высвободил руку. Лайонз согнулся пополам, и Оливер, снова коленом, с силой ударил его в лицо – нос Грэма смялся, будто вареная картофелина. Оливер оттолкнул его.

Грэм упал рядом с колесом.

И заскулил, учащенно дыша.

Его куртка расстегнулась, рубашка задралась, обнажая ребра.

Свет из салона «Мерседеса» тускло выхватил на них темные ссадины и свежие рубцы. Перехватив взгляд Оливера, Грэм поспешно опустил рубашку, закрывая раны. Что только укрепило Оливера в сознании своей правоты. Боль Грэма съежилась, словно прячась от света, а может быть, стесняясь того, что увидел Оливер.

«Она живая», – подумал Оливер. Боль живая.

Живет в Грэме. Являясь его частью.

Но ее Грэму передали. Как заразу. Как паразита.

«Я могу…»

Рассеянная, незаконченная мысль. Могу что? Эта мысль проклюнулась в сознании, но не развилась. Просто осталась: торчащий из стены крючок, на котором ничего не висит. Оливер почувствовал необходимость шагнуть вперед. Грэм напрягся и отшатнулся назад.

– Уходи!

«Он меня боится».

Оливер сделал еще один шаг.

– Прости, – сказал он.

Протягивая руку.

Грэм посмотрел на нее как на собачье дерьмо. Но Оливер не стал убирать руку. Он нетерпеливо потряс ею, словно говоря: «Не вякай и просто возьми!»

– Ладно, – пробормотал Грэм, закатывая глаза. Он схватил Оливера за руку, и тот рывком поднял его на ноги…

Боль внутри Лайонза снова съежилась. Словно ей самой сделали больно. Причинить боли боль? Возможно ли такое? Как? Что за безумие.

Грэм поднялся на ноги, но Оливер не отпускал его руку.

– Сочувствую насчет пальца, – сказал он. Боль сверкнула, став из темной яркой, словно электрическая искра. – Сожалею о том, что это заставляет тебя задуматься над тем, кто ты такой и чего сто́ишь.

– Твою мать, что за бред ты несешь!..

Боль снова задрожала, стала корчиться.

– Сожалею о твоей боли, Грэм, однако она не должна определять тебя.

– Да пошел ты, Оливер! – Но Грэм не высвободил руку. Его пальцы смягчились. Колени подогнулись. Густое месиво отчаяния в груди пульсировало и сжималось. – Ты ни хрена не понимаешь!

– Понимаю, – сказал Оливер, и это была правда. Он сам точно не мог сказать, как ему удалось понять. Быть может, все дело в том, что он смертельно устал. Может, в том, что он видел отца на том каменном столе. Может, книга пробудила в нем что-то, хорошее или плохое.

По крайней мере, вот что ощутил Оливер: его рука схватила что-то вырывающееся. Боль внутри Грэма, отчаяние, страх, и они судорожно дергались, как заяц в когтях лисицы…

Оливер почувствовал, как его взгляд погружается в глубь собственной черепной коробки, и пространство над носом внезапно ощутило сильнейшее давление, словно он лежал на кровати, а кто-то поставил ему на лицо стол, чтобы он балансировал на одной ножке; ему казалось, будто носовые пазухи придавили бетоном, будто в мозг с силой вжали кулак, – и тут нахлынул неудержимый поток самых жутких ощущений. Его стегали по ребрам ремнем. Он вспомнил, как ему давно попал в ногу бейсбольный мяч, брошенный с такой силой, что отколол кусочек бедренной кости. Вспомнил, как плакал в чужую подушку, в чужой комнате, в чужом доме. В ушах зазвучали отголоски обвинений: «Тряпка, слюнтяй, бестолочь, куда ты смотрел, надо было следить за мячом, болван, растяпа, недоносок, – вот ты кто, Грэм, одно сплошное разочарование, ты обосрал нашу семью,

никакой ты не победитель,

ты неудачник,

неудачник!

НЕУДАЧНИК!»

Рука Оливера горела огнем, и он вскрикнул, сжимая в кулаке что-то извивающееся угрем.

Стиснул руку крепче…

Это что-то начало разрастаться и набухать…

Грэм закричал…

Иссиня-черное месиво лопнуло, липкое и влажное…

И исчезло. Полностью. Не осталось ничего – по крайней мере, в физическом смысле. Грэм снова отшатнулся назад, падая на землю. Оливер сам едва не упал, успев в последний момент ухватиться за боковое зеркало. Он стоял, учащенно дыша, обливаясь по́том, прохватившим его насквозь. Затем отвернулся, и его вырвало. На этот раз из желудка что-то вышло – поток черной массы и маслянистой жижи.

Какое-то время стояла полная тишина. Лишь шум ветра в мертвых зимних ветвях – сухой бумажный шепот. Оливер вытер рот, однако горький привкус блевотины прочно прилип к языку. И привкус крови. И еще у него закружилась голова.

– Грэм!.. – простонал Оливер, поднимаясь на ноги.

Тот лежал на спине. Глаза его были пусты. Рот зиял. Боль внутри оставалась – но теперь она была маленькой. Терпимой. Как и у большинства людей, она превратилась во что-то крошечное

(размером с бейсбольный мяч),

сидящее в груди.

Оливер молча смотрел на распростертого на земле парня. Хотелось что-нибудь сказать, но говорить было нечего. В голове бесконечным циклом крутилась одна и та же мысль: «Я его убил, я его убил, я его убил».

И снова Грэм шумно вздохнул и подался вперед – его вздох был похож на жалобный стон, на вой, от которого в груди у Оливера все сжалось.

Ошалело оглядевшись по сторонам, Грэм наконец остановился на Оливере.

– Привет, – тихо прошептал он.

– Привет.

Пространство между ними заполнилось тишиной.

– Что-то произошло, – наконец нарушил молчание Грэм.

– Да. – Оливер смущенно кашлянул. – Как ты – все в порядке?

– Я чувствую себя… просто поразительно.

– Вот как?

– Да. Я чувствую себя… – Грэм запнулся, подбирая нужные слова. – Легким, чистым. – Еще одна пауза. – Спокойным.

– О, это хорошо.

Кряхтя, Грэм встал. Оливер снова помог ему, затем потрогал его лоб.

– Тебя подвезти? – поблагодарив его, предложил Грэм.

– Подвезти?

– Ну да, до дома.

– К… конечно.

– Запрыгивай, – все еще оглушенный, сказал Грэм.

* * *

– Сочувствую насчет твоего отца, – сказал Грэм, сворачивая к дому Оливера. Дорога заняла не больше пяти минут, и за это время оба не сказали друг другу ни слова. Грэм полностью сосредоточил свое внимание на дороге, а Оливер по большей части наблюдал за… ну, за Грэмом. И вдруг вот это.

– Все в порядке.

– Нет, не в порядке. Дело плохо. Я знал, что твой отец пропал, но не мог отбросить в сторону свое дерьмо и хотя бы пять минут поговорить с тобой об этом. А потом наговорил тебе разные мерзости. Ну, что мне приятно делать тебе больно. Господи, какой ужас! Что со мной случилось?

Подъехав к крыльцу, он не стал глушить двигатель.

– Всем нам приходится иметь дело с дерьмом, – примирительно промолвил Оливер.

– Да, но тут было кое-что еще.

«Боль, подобная паразиту. Боль, которой его заразили».

– Я тоже сочувствую насчет твоего отца, Грэм, – решив рискнуть, сказал Оливер. – Кажется, он не очень-то хорошо с тобой обходится.

– Да. Да! – Грэм забарабанил пальцами по рулевому колесу, выстукивая нервный ритм. – Мой отец – неприятный человек. И, наверное, я всегда это понимал, но убеждал себя в обратном. В том, что он герой. Если честно, я считаю так: он неудачник, недотянул до своих стандартов – а может быть, до стандартов своего отца, – и вот теперь сваливает все на меня. Потому что так проще. Так или не так? Господи, да, думаю, так! Я слишком много говорю. Такое ощущение, будто я под кайфом.

– А я так не думаю. – Оливер пожал плечами. – По-моему, к тебе просто пришел момент… прозрения.

– Определенно, это прозрение, но речь идет не об одном только моменте.

– Может, оно и к лучшему.

Наконец Грэм повернулся к нему.

– Это ты сделал со мной.

– Прости.

– Тебе не за что просить прощения. Все в порядке.

– Точно?

– Да. Да! – Грэм улыбнулся. – Я… ну… у меня все лучше, чем просто в порядке. Я чувствую себя прекрасно. Как уже говорил, я стал чище. Не знаю, что ты там сделал, дружище, но это было что-то! Такое ощущение, будто из меня выдернули огромный осколок. Странный ты парень, Оливер… Прости, что я старался обосрать твою жизнь.

– Все хорошо. У нас… все получилось. Я правда очень сочувствую насчет руки и надеюсь, что скоро она заживет.

– Возможно, ты прав. Я не могу вечно играть в бейсбол. Наверное, меня просто бесило все, что не в моей власти, и то, что я не могу играть в бейсбол, означало, что я стал ничем, а поскольку отец дышал мне в затылок, называл кретином и избивал до полусмерти, я просто захотел получить власть хоть над чем-нибудь и, наверное, решил издеваться над тобой, вместо того чтобы решать свои проблемы, решил демонстрировать свою силу, хотя никакой силы у меня не было, и… и… и… кажется, сейчас я высказываю вслух все то, что действительно думаю. Опять же, как будто под кайфом. Это психотерапия? Очень похоже на психотерапию. – Рассмеявшись, Грэм запрокинул голову. – Твою мать, Оливер, ну и странное у меня сейчас ощущение!

«Да, точно, и у меня», – мысленно согласился с ним Олли.

– Спасибо, – сказал он вслух.

– Надеюсь, твоего отца найдут.

– И я тоже. Мне его очень не хватает.

– Не сомневаюсь. – У Грэма на лице мелькнула грусть. – Мне тоже не хватает моего. Когда-то он был другим, нормальным. А может, я просто не видел, кто он на самом деле…

– Что происходит сейчас?

– Между нами? Не знаю. Не собираюсь позволять ему и дальше заниматься тем, чем он занимается. Будет нелегко. Но я должен собраться с силами и изменить это. Что же касается нас с тобой…

– Да?

– Увидимся в школе.

– Договорились.

– Ты не такой, как другие, знаешь?

– Наверное, до сегодняшнего дня я по-настоящему это не понимал.

– До встречи, Олли.

– До встречи, Грэм.

Выйдя из машины, Оливер проводил ее взглядом. Размышляя о том, что сейчас произошло, не уверенный в том, что оно вообще имело место. Он не знал, смеяться ему или плакать, испытывать страх или восторг или лучше просто отдаться всему этому и сойти с ума.

Но одно знал точно: он просто жутко проголодался.

* * *

Оливер набросился на еду, словно дикарь. Замороженная пицца. Пакетик чипсов. Приготовил себе молочный коктейль из старого ванильного мороженого, завалявшегося в морозилке, а поскольку молока было мало, воспользовался жирными сливками, и коктейль получился густым – практически непригодным для питья, – и это было просто потрясающе. Даже после этого Оливер остался голодным, поэтому, найдя пакет моркови, сгрыз ее, словно изголодавшийся кролик.

Чувство голода все равно не проходило, однако Оливер наконец остановился, опасаясь, что ему будет плохо.

«Как уже было сегодня», – подумал он. Вспомнив, как его вырвало на обочине дороги после того, как он… извлек что-то из Грэма Лайонза.

Нет. Не что-то.

Боль. Он извлек его боль. Не до конца – но он вытащил ее. Словно вырезал раковую опухоль. Что-то осталось – доброкачественна опухоль, доброкачественная боль. Боль как боль, обычная. А размножающаяся, пожирающая Грэма изнутри боль, она действовала словно яд или болезнь. И Оливер ее удалил. Как кровопускание, чтобы вывести из организма нездоровую, больную кровь.

Книга несчастных случаев – что она ему сказала?

«Чтобы убить рак, его нужно вырезать. Чтобы остановить боль, нужно положить ей конец. Сломать колесо, чтобы починить колесо».

Оливер сделал все это. И вот теперь Грэм стал… другим. Лучше.

«Я его починил», – подумал Оливер. Схватил поселившегося в нем паразита, привнесенную извне боль, и вырвал. Затем он подумал: а если вернет отца, сможет ли он сделать то же самое и с ним? Схватить всю боль, все страхи, злость и ужас, и вырвать?