Пробудившись, мальчик ахнул.
Он открыл глаза в такой совершеннейшей темноте, что не увидел никакой разницы между взглядом открытых и закрытых глаз.
Он позвал. Просто кого-нибудь. Все равно кого.
(Разумеется, кроме своего отца. Лучше находиться в темноте одному, чем вместе с ним, отныне и вовеки веков, аминь.)
Земля под ним была твердая и сухая, однако руки его ощущали что-то… влажное. Вязкое, густое, даже зернистое, словно мокрый морской песок. Мальчик сжал пальцы: хруст и треск, что-то твердо-мокрое, вроде кукурузных хлопьев, размоченных в молоке. Затем нахлынули воспоминания: он упал в шлам, засосавший его подобно зыбучим пескам. Зажавший в тиски и отрезавший от света и воздуха.
Мальчик вспомнил, как понял, что неминуемо умрет…
И эти мысли привели его к тому, что было сейчас. Ощупав руками лицо, он обнаружил, что щеки его облеплены шламом, – мальчик стер его с рук, вытряхнул из волос, стряхнул с одежды.
Он встал и…
Единственный свет вспыхнул у него прямо в глазах, когда он ударился головой о камень. Вскрикнув, мальчик присел, ощупывая струйку крови, ползущую от макушки через лоб и срывающуюся с обрыва носа.
Он снова заплакал. Да и разве могло быть иначе? Теперь мальчик понимал, где находится: глубоко в угольной шахте, там, куда не может проникнуть свет. Там, где кромешный мрак запутанного лабиринта подземных тоннелей.
«Наверное, уж лучше б я умер сразу», – подумал мальчик.
И тут же с вызовом:
«Нет!»
Он жив! Он убежал от чудовища, его поглотила жадная земля, но он остался жив. Это должно иметь какой-то смысл. Понимаете, мальчик много читал, читал фэнтези и ужастиков, и из книг знал, что у каждого героя своя судьба. Герои переживают разные страшные вещи, которые не убивают их, а изменяют, оставляя отметины. Герой, избранный, остающийся в живых, чтобы одолеть судьбу.
Попутно истребляя злодеев.
И вот сейчас злодей – это больше не его чудовище-отец, а кромешная тьма и бесконечный лабиринт. Но мальчик постарался убедить себя, что это в нем говорит страх. Проходы шахты не могут тянуться бесконечно. Возможно, он уже недалеко от поверхности. Должен быть, так ведь? Он провалился в шлам, пускай, но пробыл там недостаточно долго, чтобы полностью задохнуться. Из чего следует, что он всего в… ну, скажем, в десяти футах под землей, это самое большее. Он сможет найти дорогу наверх. Он победит дракона. Мальчик был в этом уверен.
Он постарался вспомнить: как нужно выбираться из лабиринта? Есть какое-то правило, ведь так? Держаться стены справа. Идти вдоль нее, а оказавшись в тупике, оставаться справа и разворачиваться. Если двигаться так, то в конечном счете лабиринт вытянется в прямую линию – или в окружность? – и тогда можно будет найти дорогу к выходу.
Мальчик преисполнился решимости так и сделать.
Держаться стены справа.
Он опять осторожно поднялся на ноги, одной рукой держась за стену, а другой ощупывая каменистый свод, чтобы не разбить снова об него голову. Держась за холодный, сырой камень, мальчик двинулся вперед, медленно, но целенаправленно, с надеждой в сердце.
Он сделал шаг вперед…
Его нога зацепилась за выступ чего-то…
Мальчик упал, больно ударившись об это что-то. Налетел на это ребрами, и боль пронзила ему бок. Мелькнула мысль, не сломал ли он ребро. Мальчик осторожно потрогал его, и новая боль сверкнула ветвящейся молнией.
Стараясь изо всех сил не расплакаться опять, мальчик ощупал то, на что упал, и обнаружил что-то длинное, холодное и ровное. Он продолжал ощупывать это, и оно не заканчивалось, а просто продолжалось дальше. Мальчик решил, что это металл; шелушащаяся поверхность говорила, что ржавый.
Ого. Ого.
Протянув руку, мальчик нащупал другой железный выступ, проходящий параллельно. Рельс. Два рельса. А между ними мальчик, сметая грязь и пыль, нашел деревянные шпалы. Железнодорожное полотно. Но только не для поезда.
Для вагонетки с рудой.
Вагонетки! Мальчика озарил новый луч надежды. Эти рельсы ведут к выходу, к свободе, – и снова он встал и продолжил путь во мраке, ориентируясь по рельсам.
Какая же это жуткая штука – тьма! Алчная, она проглатывала время подобно жадной свинье, хлебающей помои из корыта. Темнота пожирала ощущение того, сколько часов прошло и какое расстояние преодолел мальчик. А горе и отчаяние грозили поглотить его самого. Ему казалось, что он заблудился во тьме и никогда не найдет дорогу к выходу.
Мальчик чувствовал себя оторванным от окружающего мира, словно плавал в космосе. Идти по железнодорожному полотну в темноте оказалось труднее, чем он предполагал. Мальчику приходилось то и дело останавливаться и наклоняться – это причиняло ему значительную боль, выдавливая воздух из груди, – чтобы нащупать рельсы рукой.
Продолжая путь сквозь непроницаемый мрак, мальчик постоянно возвращался мыслями к тому, почему ему пришлось убежать из дома. И всякий раз он стискивал зубы и сосредоточивался вместо этого на боли в боку. Позволяя этой боли распуститься пышным цветом, стать солнцем, взрывающимся сверхновой, смывая прочь тени, омрачающие воспоминания. «Нет! – решительно говорил мальчик призраку отца, прячущемуся на задворках сознания. – Не буду думать о тебе. Совсем не буду о тебе думать! Выжгу тебя из головы!» Пожар в доме, уничтожающий все фотографии и семейные реликвии.
Однако в том, чтобы сосредоточиться на боли, имелись свои минусы, и мальчик был вынужден остановиться. Дыхание вырывалось из его груди клокочущим хрипом.
Чтобы отдышаться, он опустился на корточки.
Мальчик не знал, как долго просидел так.
Не было ни дуновения ветерка, не было никаких звуков, кроме звуков изредка капающей воды где-то в глубине тоннеля. Тишина была всеобъемлющей. Она укутывала мальчика черным одеялом.
Но вдруг какой-то звук.
Где-то далеко с той стороны, откуда пришел мальчик, донеслись шаги. Медленные, но настойчивые, словно кто-то еще так же нащупывал дорогу в темноте.
Вскоре за звуком последовал запах…
До сих пор мальчик даже не замечал этого, но в шахте стоял сильный рудничный смрад, к которому примешивался сырой, затхлый запах застоялого воздуха. Запах могил. И вот теперь новый аромат прорезался сквозь эту стену – аромат одеколона. Знакомого. Мальчик не помнил, как он назывался, но он был в белом флаконе с красной яхтой.
Этим же самым одеколоном пользовался его отец.
«Старый моряк»[87]. Вот как он назывался.
Старик говорил: «Таким пользовался мой отец, а теперь будешь и ты». Ему нравилось трепать мальчика по щеке – когда-то этот жест был приятным мгновением общения отца и сына, но по мере того как отношения между ними ухудшались, это простое действие тоже приобретало все более мрачную окраску. Отец требовал этого – неважно, где находился мальчик утром, – если отец брызгался одеколоном, мальчик должен был получить благословение от старика: шлеп-шлеп-шлеп. Хуже всего, когда у мальчика были царапины и порезы на руках или лице, – полученные во время игр, как случается со всеми мальчишками. Тогда старик подзывал его к себе и плескал на рану одеколон. Жжение было адским, а отец смеялся. «Крепись, – говорил он. – К тому же это в основном спирт. Антисептик». И запах одеколона почти – почти – прогонял зловоние перегара в его дыхании…
Из темноты донесся голос, отразившийся эхом от сводов тоннеля:
– Парень! Ты здесь?
Отец.
Отец здесь.
Старик рассмеялся.
Мальчик помимо воли издал тихий скулящий звук. Он мысленно прикинул: можно пойти к отцу. Может, жестокий ублюдок поможет ему выбраться отсюда, и тогда можно будет снова убежать. Больше не придется оставаться в темноте. Все его естество вопило от страха и боли.
«Не пойду», – принял решение мальчик. Поднявшись на ноги, он побежал в ту же сторону, куда шел до этого, прочь от отца и исходящей от него вони…
И вдруг – бах! Налетел на что-то. Протянув руки, нащупал впереди стену. Нет, не стену – груду камней. Рельсы исчезали под ней.
Завал.
Свод обвалился.
Перегородив тоннель.
– Нет, нет, боже, нет! – жалобно всхлипнул мальчик. Слова растворились, словно бумага во рту, полном слюней. Заливаясь слезами, он продолжал ощупывать завал в надежде на то, что в нем есть какой-нибудь проход, узкий лаз сквозь обвалившийся пласт, но не было ничего. Наконец мальчик прислонился к каменной груде, плача в нее, уверенный в том, что теперь отец неминуемо его найдет и заберет с собой, и снова изобьет и его, и мать, а сам напьется, обложит его грязными ругательствами и запрет в комнате с крысами в стенах и под потолком, и мальчику придется распугивать крыс, бросая в них камешки и книги. Плача, он услышал какой-то звук совсем рядом.
Что-то скреблось по камню…
Затем из темноты появились руки, схватившие мальчика, прижавшие его к земле, и он закричал, давая выход ярости, боли, скорби, сознавая, что его нашли, и, несмотря на то что он спасся, это станет концом.
Некто спросил:
– Кто ты? Ты настоящий? Ты правда здесь?
Чьи-то руки, ощупывая мальчика, наткнулись на ссадину на голове, и он вскрикнул. Руки исчезли так же внезапно, как и появились.
Но мальчик понял, что он здесь больше не один.
Он чувствовал рядом чье-то присутствие. Всего в нескольких шагах. Дыхание неизвестного вырывалось громкими жадными глотками.
Шмыгнув носом, мальчик заговорил, запинаясь:
– К-кто т-ты?
– Ты настоящий! Ты правда-правда настоящий, о Господи, хвала тебе! Меня нашли. Меня нашли!
Это был голос взрослого мужчины, но не отца – нет, голос был моложе, но изможденный, дрожащий. Словно у незнакомца в пересохшем горле болталась россыпь щебня.
– Я… я не… я…
Неизвестный приблизился. Мальчик понял это не потому, что увидел, а потому, что услышал, как тот пододвигается к нему.
– Я застрял здесь… очень давно… даже не знаю, сколько времени прошло. Думал, больше никогда не увижу живого человека! – По дрожащему голосу незнакомца мальчик понял, что тот на грани слез. – Был уверен, что умру здесь. В одиночестве.
Мальчик ничего не отвечал.
– Но теперь мы выберемся отсюда, – продолжал незнакомец. – Пойдем обратно в ту сторону, откуда ты пришел, и… и выберемся на свободу. Спасибо! Ты ребенок? Голос у тебя детский.
– Д-да.
– Как тебя зовут?
– О… Оливер.
– Привет, Оливер. А меня зовут Элай, Элай Вассаго.
– Привет.
Незнакомец придвинулся ближе.
– А теперь пошли. Идем!
– Я…
– В чем дело?
– Я думал, выход здесь.
– Здесь выхода нет, Оливер. – Элай мрачно рассмеялся. – Этот тоннель обрушился после того, как я по нему прошел, и… в общем, мы должны вернуться назад. Туда, откуда ты пришел. У нас все получится, уверен…
– Я упал, провалился сюда.
Пауза.
– Ты… провалился?
– Я провалился сквозь… ну, шлам.
– Такое невозможно. Это просто легенды – я исследователь и никогда не слышал, чтобы такое случалось здесь, в Пенсильвании. Вот в Индиане – да, там бывает, но здесь такого просто не может быть, Оливер.
«Такого просто не может быть».
Мальчик снова расплакался, просто потому, что это было уже чересчур. Незнакомец оставался рядом, молча. Наконец он протянул руку – мальчик вздрогнул, вскрикнул и отшатнулся.
Слезы пришли и ушли летней грозой, и когда она закончилась, Элай сказал с мрачной решимостью:
– Думаю, Оливер, что у нас получится. Я предлагаю вернуться туда, откуда ты пришел, и мы найдем выход отсюда. Теперь нас двое. Два таких замечательных ума, как наши с тобой, – для них нет ничего невыполнимого. Что ты на это скажешь?
Оливер с трудом сглотнул подступивший к горлу клубок. Он кивнул, но, когда Элай спросил: «Что же ты молчишь?», сообразил, что тот не увидел его жеста. Поэтому ответил тихим голосом (какой отец называл «мышиным писком»):
– Хорошо.
Вдвоем они побрели во мраке.
Элай говорил без умолку. Оливер узнал о нем следующее:
Элаю тридцать два года. Он не женат, хотя у него вялотекущие отношения с одной женщиной, которая работает медсестрой и является добровольным помощником пожарных. («Она гораздо крепче меня, это я тебе точно скажу», – заявил Элай.) Живет он примерно в часе езды от шахты и вырос на окраине Скрэнтона.
В настоящее время Элай работал в краеведческом музее в городке Джим-Торп в качестве куратора и архивиста, причем он сказал это так, словно был в музее главной фигурой. Он окончил исторический факультет университета, и его работа в музее заключалась в том, чтобы составить историю угледобычи, в первую очередь в этом районе Пенсильвании. Судя по его словам, прежде всего его интересовали несчастные случаи на шахтах – взрывы рудничного газа, обрушения и более мелкие происшествия, когда шахтерам дробило ноги колесами вагонеток, или они лишались пальцев и получали другие увечья от неправильного обращения с инструментом. (Элай рассказал, как один шахтер ударил по стенке забоя киркой, насаженной на трухлявую рукоятку, рукоятка сломалась, кирка отлетела назад и попала шахтеру в лицо. Он остался жив, но потерял глаз и уже через три дня снова спустился в шахту. «Жуть какая, правда?» – закончил Элай, не скрывая прямо-таки омерзительного восторга.)
Поэтому можно считать «иронией судьбы» то, сказал Элай, что он спустился сюда, чтобы изучить ранее не обследованную выработку – Рэмбл-Рокс номер восемь, – и сам оказался жертвой несчастного случая.
– Я находился не прямо там, когда свод обрушился, – объяснил Элай. – Шел по рельсам для вагонеток, и когда завернул за угол – ощутил толчки, как от маленького землетрясения, а затем – бабах! Земля содрогнулась. У меня в глазах и на волосах пыль. А затем тьма. Кромешная.
Темнота.
Но ведь он должен был понимать, что под землей придется работать в темноте?
– Вы должны были захватить с собой какой-нибудь источник света, – вдруг сказал Оливер. – Лампу, фонарик – разве нет?
– О. – Элай помолчал. – У меня был с собой фонарик. Но я уронил его, когда свод обрушился. В нем разбилась лампочка.
– Нам нужно вернуться назад – может быть, сможем его найти. И починить.
– Починить фонарик невозможно, Оливер, поверь мне. В любом случае…
– А что насчет телефона?
Но Элай оставил его вопрос без ответа.
– Все дело в таких авариях, как обрушения свода, – это что нередко они становятся следствием многих маленьких ошибок. А дальше начинается каскадный эффект. Ты знаешь, что такое каскадный эффект? Все системы сложно устроены; строение земли и камня представляет собой взаимосвязь молекул и кристаллов, которые притягивают и отталкивают друг друга, и при этом накапливаются незначительные изъяны. Шахтеры пробивают породу, тем самым вторгаясь в землю, создавая все эти точки потенциальных аварий. Они привносят в систему уязвимости. А уязвимые предметы ломаются. Тебе что-нибудь известно об энтропии, Оливер?
– Нет, – уныло ответил тот, потому что не хотел это обсуждать.
Ему не было никакого дела до того, о чем говорил этот человек; его занимало лишь то, как выбраться отсюда. Элай продолжал распространяться об энтропии – как все вещи постоянно стремятся сломаться или что там, – а Оливер думал только о том, остался ли у незнакомца телефон и существует ли хоть какая-то вероятность того, что он действительно слышал голос отца, и что будет, если они случайно на него наткнутся. Определенно, отец каким-то образом попал сюда. Можно ли будет тогда найти выход? Оливер подумал было позвать отца, однако решил этого не делать. Сами смогут. Отец им не нужен. Оливер не хотел его видеть. Поэтому он молчал, и они двигались дальше, ища, как выбраться из-под земли.
И снова время начало расплываться. Казалось, физическая реальность попеременно то сжималась, наполняя Оливера сокрушающей клаустрофобией, то, наоборот, превращалась в бескрайнюю пустоту густого мрака. У него болело все. Ребра ныли, ссадины затягивались, однако от ходьбы то и дело открывались и начинали снова кровоточить. Оливер и Элай нашли в вагонетке мертвеца, от которого остались лишь череп и кости, обтянутые истлевшей одеждой. В черепе зияла дыра, проделанная острым предметом. Это открытие вызвало у Оливера слезы, но Элай только хихикнул, словно это была какая-то шутка, хотя Оливер ничего смешного в этом не увидел. Ничего смешного не было и в том, что сразу за вагонеткой с мертвецом рельсы оборвались. Тут Элай снова рассмеялся. Постучав по завалу, он сказал: «Тук-тук! Есть кто живой?» Однако затем, увидев, что Оливер не собирается ему подыгрывать и лишь расплакался сильнее, Элай продолжал, изображая диалог: «Кто там?» – «Малыш Уголек». – «Какой еще Уголек?» – «Тот, который из угольной шахты!» Потом разразился хохотом и скрылся в темноте. Оливеру больше не хотелось быть вместе с ним, но еще меньше хотелось остаться одному, поэтому он поспешил следом. Потому что какой был выбор?
Они бродили по подземным тоннелям. Сначала в одном направлении, затем в другом. Паника волнами прибоя накатывалась на Оливера. Он думал: «Мы забыли про правило следовать вдоль правой стены», что вселяло чувство потерянности и безнадежности. Но затем паника откатывала обратно в море, оставляя его подобно кукле, выброшенной на берег. Элаю хотелось непрерывно говорить, он спрашивал у Оливера, кто он такой, откуда, кто его родители, но тот не отвечал. Боялся ответить. Поэтому молчал. Ничего не говорил. Шел дальше. И дальше. И дальше.
Оливера мучил голод, однако есть было нечего. Элай сказал, что можно пить воду, стекающую по стенам, воду, которая просачивалась с поверхности земли, и так они и поступали. Вода была горькой, с привкусом извести, и трудно было собрать ее столько, чтобы утолить жажду, и все-таки это хоть как-то помогало. Однако Оливер очень устал. Изнурение оттягивало конечности тяжелыми якорями, и он спросил, можно ли немного передохнуть. «Чудесно, чудесно!» – раздраженно пробормотал Элай и остановился, нетерпеливо пыхтя, а Оливер сполз по стене и свернулся в комок, словно куча старой одежды. Проваливаясь в сон, он услышал удаляющиеся шаги Элая и захотел очнуться и крикнуть, чтобы тот вернулся, но усталость уже тащила его в далекие просторы.
Вздрогнув, Оливер проснулся и сразу же заплакал. Его плач гулкими отголосками разнесся по тоннелю, уходя в темноту.
Он сразу же понял, что остался один.
Оливер уселся. Тело протестующе заныло, откликаясь болью. Оливер застонал, стараясь сдержать слезы.
– Элай! – крикнул он. – Элай!
Ни звука шагов. Ни ответа. Ничего.
В желудке сжался тугой комок тошноты и голода.
И как он ни старался, снова расплакался. На этот раз не те сотрясающие тело рыдания, что прежде, – теперь Оливер плакал тихо, беззвучно, и слезы щекотали ему щеки лапками маленьких пауков.
Вдруг прямо у него над ухом раздался громкий шепот:
– Оливер!
Оливер вскрикнул, непроизвольно отпрянул прочь…
Голос Элая. Но как он мог здесь появиться? Оливер не слышал, как он подошел. Никаких звуков, никакого движения, никаких изменений в тишине, сообщивших о возвращении Элая, – однако тот стоял рядом, склонившись к Оливеру.
– Элай? – спросил тот.
– Он самый. Я кое-что нашел.
– Где… где вы были, куда вы ушли? Каким образом вы…
– Смотри, смотри, смотри! – быстро произнес Элай. И вдруг…
Свет!
Оливер вынужден был прищуриться – хотя свет и не был ярким, ему показалось, будто он смотрит на солнце. Пришлось закрыть глаза, оставив узенькие щелки, и все равно ослепительное сияние заполнило все вокруг.
Но постепенно глаза привыкли к свету. И тогда он разглядел его источник: маленькую старинную лампу. Похожую на чайничек со стеклом спереди, – но за стеклом была не лампочка, а крохотный огонек. Пляшущий подобно посаженной в клетку фее.
Насмотревшись на источник света, Оливер наконец посмотрел на того, кто его держал. И впервые увидел Элая Вассаго.
Маленькие черные глазки, устроившиеся на бледном лице. Слишком бледном. Белом как кость. Маленькие круглые очки восседали на кривом носу, похожем на гвоздодер, на самом кончике, так далеко, что, казалось, собирались спрыгнуть с него и покончить с собой. Волосы у Элая были темные, а рот окружала растительность, словно нарисованная в спешке, черная, редкая. Вид у него был растрепанный и осунувшийся.
– Извини, что так выгляжу, – сказал он. – Пришлось одолжить лицо у первого встречного. – Элай рассмеялся, однако Оливер не понял его шутку, совсем не понял. – Это карбидная лампа, – продолжал он, словно стремясь как можно скорее оставить позади неудачный юмор. – Вода медленно капает на шарик карбида кальция, и выделяется газ ацетилен, который горит вот в этом тоненьком фитиле. Если не ошибаюсь, это лампа середины двадцатого века.
– Каким образом она до сих пор работает?
У Элая в глазах сверкнули искорки.
– Магия, наверное.
– Я не верю в магию.
На это у Элая не было ответа. Повернувшись к Оливеру, он осмотрел его с ног до головы. Пристально. Можно сказать, печально.
– Ты только взгляни на себя, – наконец сказал Элай. – Бедный ребенок! Ты же еще совсем маленький. Сколько тебе лет, Оливер? Скажи мне.
– Двенадцать.
– Двенадцать. – Элай улыбнулся. – Помню себя в двенадцать лет. Хорошее было времечко! Сейчас мне уже тридцать два, я давно вышел из детства. Быть взрослым сложно. Но, наверное, еще сложнее быть ребенком, да?
Оливеру захотелось крикнуть: «Не хочу об этом говорить! Хочу только воспользоваться светом и поскорее выбраться из этого ужасного места!»
– Мы уходим отсюда? – спросил Оливер. Он услышал в собственном голосе нетерпение подобное тому, с каким царапается в дверь голодная собака. – Теперь мы сможем светить? Чтобы найти выход?
И опять Элай ничего не ответил. Глаза его озарились, и он достал что-то из-за пазухи.
– Оп! Ты только посмотри! Я нашел кое-что еще.
Элай покрутил своей находкой – Оливеру она показалась старым альбомом. Очень старым – потрепанным донельзя, облезлым, с желтыми пятнами от воды.
Элай прочитал вслух напечатанное на обложке название:
– «Книга несчастных случаев».
– И что? Какой-то глупый альбом. Я хочу выбраться отсюда!
– Тсс! Послушай! Это журнал. Шахтный мастер заносил в него все случившиеся на шахте происшествия, крупные и мелкие. Учет важен, Оливер, очень важен! Нельзя же жить без учета, правильно?
– Я просто хочу выбраться отсюда. – Оливер заморгал, прогоняя слезы.
– Знаю. Знаю. Мы обязательно отсюда выберемся. Я нашел дорогу. Знак, указывающий, как выйти. Но сначала я хочу продолжить поиски. Возможно, мы найдем здесь кое-что еще, Оливер. Может, сокровища! – Элай хихикнул, совсем как подросток, что показалось совсем не к месту.
Оливер больше не мог сдерживать свое раздражение.
– Что?! – воскликнул он. – Нам нельзя оставаться здесь! Мы умрем! Если вы знаете дорогу, Элай, вы должны показать ее мне, пожалуйста, просто покажите дорогу, пусть мы выберемся отсюда! – В отчаянной мольбе Оливер схватил Элая за руки.
– Покажу, покажу, мы пойдем туда, обещаю. Скоро.
– Нет. Прямо сейчас!
– Сейчас я должен загасить лампу, Оливер.
– Подождите, нет! У нас же есть свет, давайте им пользоваться!
– Я не хочу, чтобы карбид догорел. Этих маленьких шариков хватает ненадолго, и одному богу известно, как сильно тот, что в лампе, съежился от времени и использования. Потом мы снова ее зажжем.
В отчаянии Оливер жадно потянулся к лампе, однако Элай уже забрал ее и задул пламя. Ввух! Огонек погас, и тьма нахлынула приливной волной, оставив только призрачный отсвет на сетчатке глаз Оливера.
Такой установился порядок.
Элай уходил вперед. Иногда с зажженной лампой.
Оливер оставался ждать, когда он вернется из темноты с очередной находкой: шахтерской каской, похожей на рыцарский шлем, пустыми банками из-под взрывных зарядов, никелированным ведерком, смятым до неузнаваемости, чем-то похожим на наручные часы, однако Элай объяснил, что это какой-то «анемометр», устройство для обнаружения сквозняков и передвижений газов в шахте. (На что Оливер сказал: «Мы можем воспользоваться им, чтобы отыскать выход. Обнаружим сквозняк, и, может быть, он выведет нас наружу». А Элай ответил: «Очень умно – а ты толковый парень, Оливер», но затем он добавил, что анемометр сломан, и опять ушел, скрывшись в темноте.)
Но через какое-то время Оливер стал ходить следом за Элаем, ориентируясь по огоньку лампы, когда та была зажжена, а в других случаях просто следуя за звуком удаляющихся шагов. Он постоянно терял своего странного спутника и блуждал по тоннелям во мраке, разговаривая сам с собой, уверенный в том, что больше никогда не увидит Элая.
Оливер часто терял Элая. Но тот каким-то образом неизменно его находил.
Оливер снова спал. Он заснул, гадая, как долго пробыл под землей: казалось, что прошло уже несколько недель, однако такое же невозможно? Он ничего не ел. Несколько недель без еды – и он умер бы, так ведь? Так что, наверное, несколько дней. А может, даже всего один день. Оливер просто не знал. Похоже, у Элая не было часов. Всякий раз, когда Оливер спрашивал у него насчет телефона, тот резко отвечал: «Под землей телефон не работает» или «Аккумулятор сдох, прекрати спрашивать одно и то же».
Оливер ослаб. Его охватило оцепенение. Даже боль замедлилась, превратившись из яркого шока в тупую отдаленную пульсацию. Словно она мучила кого-то другого, словно жила в чьем-то чужом теле.
В какой-то момент Оливер услышал странные звуки передвижения. Не быстрого, по крайней мере, вначале: мягкое такатак по камню, как бегает краб. Звуки доносились откуда-то справа, из глубины тоннеля. Затем медленные движения ускорились, частый топоток приблизился – такатакатакатак. Отпрянув, Оливер напрягся, гадая, что за жуткая тварь обитает здесь, какое сумасшедшее чудовище, какое слепое существо, учуявшее запах его пота, крови или мочи, оставленной в левом повороте тоннеля, явилось за ним.
И тут снова ожила карбидная лампа.
Это был Элай.
Элай, а не какое-то членистоногое чудовище; он просто сидел на корточках в дрожащем свете лампы. Обнаженные в улыбке зубы светились нездоровым желтым светом, словно кожа больного, страдающего печенью.
– Я размышлял над тем, что ты мне сказал, – сказал Элай.
– Хорошо, – негромко промолвил Оливер, не зная, как это понимать, неуверенный в том, что он вообще сказал Элаю что-либо заслуживающее размышления.
– Ты дико ненавидишь своего отца.
– Ч… что?
– Отца. Если честно, он на самом деле сущее чудовище. Что он с тобой вытворяет! И с твоей матерью! Не пойми меня превратно: насилие – это всегда плохо, Оливер, однако есть большая разница между тем, чтобы изредка обзывать своего ребенка дурным словом или, может быть, отвешивать ему затрещину или шлепать по заду, и тем, что вытворяет твой отец с тобой и матерью. Взять хотя бы тот случай, когда ты сломал микроволновку, случайно поставив в нее тарелку супа вместе с ложкой. Отец наказал не тебя – он выместил всю свою злость на матери. Сделал больно ей, чтобы сделать больно тебе. Сломал ей пару ребер, так? Точно так же, как и ты сейчас сломал свои нежные тонкие ребра.
Оливер вздрогнул. Неужели он рассказал Элаю все это? Когда? Быть может, когда находился в забытьи, когда разговаривал во сне…
– А сколько времени ты пролежал в больнице, после того как он пинком столкнул тебя с лестницы? – продолжал Элай. – Тебе тогда было – сколько? Семь. Уму непостижимо. Ты маленький ребенок, а родной отец… просто лягает тебя в живот, и ты кувыркаешься по старым деревянным ступеням! Разумеется, множество синяков и несколько ссадин, но ты еще сломал ногу, словно рукоять метлы – хрусть! И поскольку отец был зол на мать, на шлюху – прости, это его слово, не мое, – он заставил тебя заплатить за ее прегрешения. Опять же, его слова! Я не верю в грех, Оливер, совсем не верю. Грех – выдуманное понятие. Некое… некая вина перед богом или богами? Что-то такое, что ставит под угрозу наши отношения с этим долбаным ублюдком небесным отцом, изложившим правила, по которым мы должны жить?
– Я… я не хочу об этом!
– И я не хочу, Оливер, но… Вот мы с тобой. Ты и я. Под землей, в темноте, беседуем, как два закадычных друга. Два закадычных друга, у которых отцы плохие. – Элай положил обе руки Оливеру на колени, с силой прижимая его к земле. – Совершенно верно. У меня также был просто ужасный отец. Регулярно выбивал мне сопли. Ты знаешь, в чем было дело? Я постепенно до этого дошел. Вначале, когда ты еще совсем маленький, тебе нравится все то, что нравится отцу: футбол, рыбалка или ковыряние в машине. Но затем, когда становишься постарше, ты уже сам превращаешься в личность, понимаешь? Ты увлекаешься тем, что нравится тебе. Я любил книги и компьютеры. И историю. А этот троглодит не любил книг, терпеть их не мог; о господи, как он однажды отлупил меня книгой «Наша вселенная» издательства «Тайм лайф» – по-моему, в моей жизни не было более жестоких побоев, и дело не в том, что в другие разы было не так больно – нет, совсем нет, – но отец сделал больно не только мне, но и книге, просто вырвал ее из переплета! Страницы были разбросаны повсюду. Отец ее сжег. Можешь в это поверить? Сжег книгу! И сделал он это потому, что я вырос не таким, как он, и когда он смотрел на то, кем я стал, приходил в бешенство. Вместо того чтобы видеть во мне предмет гордости, отец проникался жаждой отомстить. Как будто я… вырвался из его власти. Я выучился тому, чему он не выучился за всю жизнь, вырвался из его рамок, и как же люто отец меня за это возненавидел! Как чудовище я стал лучше, чем он, и я, ох-хох, сделал то, что должен был сделать, мальчик мой, о да, сделал, что должен был!
Оливер не хотел спрашивать и в то же время хотел. Любопытство глодало его мозговой ствол подобно голодному зверю.
– Ч… что вы сделали?
– Ушел из дома, Оливер. Зажил своей жизнью.
– А…
Презрительно фыркнув, Элай расхохотался.
– Шутка. Я убил долбаного ублюдка, Оливер. Вонзил ему в живот кухонный нож, пока он спал, а когда он дернулся, чтобы сесть, я поводил лезвием из стороны в сторону, вскрыв его, словно мешок с рыбой. Кишки вывалились наружу, и он заметался по комнате, путаясь в своем в буквальном смысле заполненном дерьмом нутре, а потом поскользнулся и упал на комод в углу. Угол старого комода воткнулся ему в лоб, и он даже не упал на пол, нет! Тело так и осталось стоять наискосок, опираясь о комод; он обосрался и умер. Люди обсираются перед смертью, Оливер. Потому что наконец обретают успокоение. И могут расслабиться впервые в своей проклятой жизни.
Элай снова расхохотался. Громко, трясясь всем телом.
– Пожалуйста, оставьте меня! – проскулил Оливер.
– Тебе тоже нужно было прикончить старика, – сказал Элай, сияя зубами, сверкая глазами. – У тебя еще будет шанс, если мы когда-нибудь выберемся отсюда. Но это еще нужно выяснить, правильно?
Он задул пламя, погружая их обоих в темноту.
– Нет! – крикнул Оливер. Но было уже слишком поздно.
Элай скрылся, и Оливер опять услышал суетящийся бег краба, стучащего конечностями по твердой земле – такатакатак.
Вернувшись через какое-то время, Элай выложил новый хлам, найденный в шахте. По большей части просто ошметки металла – заклепки, куски жести – и полусгнившие расщепленные доски. Затем загасил лампу и снова скрылся. Из последнего похода он принес кое-что новое: кирку на короткой рукоятке. Такую, какую можно держать одной рукой, откалывая породу.
«Мне так хочется есть!»
Оливеру казалось, будто его тело пожирает само себя. Будто внутри та мерзкая тварь из фильма «Месть джедая»[88] – влажная пасть и длинные щупальца, – она поселилась в нем, медленно поедая изнутри.
Элай был где-то поблизости. Оливер чувствовал его присутствие в темноте. Элай беспорядочно метался по тоннелям. А Олли больше не мог двигаться. Слишком обессилел. Ему хотелось умереть.
– Я совершил ошибку, Оливер, – вдруг послышался шепот Элая, в котором прозвучали сдерживаемые слезы. – Мы в ловушке. И все из-за моего любопытства, моего стремления узнать больше. Ошибка, просчет. Эксперимент. Несчастный случай. Но на самом деле несчастные случаи никогда не случайны, правда же? Нет, нет-нет, нет, никогда.
– Мы можем идти, – сказал Оливер, хрипло, с трудом выталкивая слова из жесткого, пересохшего горла. Они прозвучали скорее как ветер, чем как членораздельные звуки.
Но Элай продолжал:
– Мне… мне кажется… кажется, будто я уже бывал здесь, будто мы уже бывали здесь раньше, ты и я, в этом самом месте, в этой кромешной тьме. Полный поворот. Знаешь, Оливер, есть циклическое представление о мире: обращение одних и тех же эпох, одна следом за другой, одна за другой. На человеческом уровне есть… ну, перевоплощения: человек живет, умирает, возвращается обратно. Но на космическом уровне все то же самое: эпоха проходит, колесо поворачивается, и все начинает ломаться. Долбаная машинерия начинает разваливаться на хрен, Оливер, просто трясется, рассыпаясь, и только после этого может начаться новая эпоха. Вот как обстоит дело. Вот как двигаться дальше. Но двигаться дальше нельзя до тех пор, пока не завершится цикл. Если действительно хочешь что-то исправить, Оливер, сперва нужно это сломать. Нельзя починить вздыбившийся пол. Его нужно разобрать. Напрочь. Дом одряхлел, сдался термитам и плесени – нужно пригнать кран с шаровым тараном и – бах, бабах, разнести дом к черту до самого основания, а затем построить на его месте новый, лучше.
– Вот почему вы убили своего отца? – едва слышно спросил Оливер.
Похоже, тут Элай задумался. Наконец, словно признав правду в словах Оливера, он сказал чуть ли не радостно:
– Пожалуй, да, Оливер. Пожалуй.
– Я хочу выбраться отсюда. Если все это произошло раньше, быть может, мы сейчас сможем сделать все как нужно и выбраться. Вы же говорили, что знаете дорогу.
– Я действительно знаю дорогу, – усмехнулся Элай. – Возможно, и ты тоже ее знаешь. Ты не задумывался, Оливер, позволит ли тебе смерть бежать от всего этого? Начать сначала? Даст ли она тебе второй шанс? Если ты умрешь, выберешься ли из шахты?
Оливер подумал, но не осмелился сказать вслух: «Нет, если умру я. Но, может быть, выберусь, если умрешь ты».
Аромат теплого приготовленного мяса прокрался Оливеру в ноздри, пробуждая его ото сна. Аромат тушеной говядины – сочной, соленой, пачкающей пальцы жиром, когда отрываешь нежную мякоть…
– Я нашел еду, – сказал Элай.
– Где? – спросил Оливер, потому что это было невозможно.
– Просто ешь. Я все объясню.
И теперь аппетитно пахло прямо у Оливера под носом. Он уселся как мог прямо, превозмогая усталость и боль, и почувствовал поднимающийся к лицу теплый пар. Элай предложил откусить кусок, и так Оливер и сделал: наклонившись, он открыл рот, и его зубы и язык нащупали жареное мясо, отчего по всему его телу разлилась бесконечная радость. Мясо оказалось мягким и нежным. На вкус это была скорее свинина, а не говядина, несмотря на запах, но это не имело значения. Мясо наполняло Оливеру живот, придавая силы и надежду, и он вжался в него лицом так крепко, точно это были любящие руки бабушки. «Мальчик мой хороший, – говорила она, – кушай, кушай…»
Карбидная лампа внезапно снова ожила.
Внизу, на коленях Оливера, была кровь. Очень много крови. Она струилась у него по рукам. Капала с подбородка. Мясо на коленях оказалось ногой, человеческой ногой с оторванным куском («это я откусил, о нет!»), с обнажившейся влажной красной мякотью. Кровь не била струей, а вытекала лениво, словно вода из осторожно сжимаемой губки. Рядом сидел Элай, выставив одну ногу; вторая отсутствовала до самого бедра. В руке он держал ржавую пилу с погнутыми зубьями.
– Я нашел пилу, Оливер, посмотри! – хихикнув, сказал Элай. – Я нашел пилу!
Свет погас, и в этот момент Оливера вырвало.
Прижимаясь к стене, как можно дальше от собственной блевотины, Оливер опять провалился в бессознательное состояние. Когда он очнулся заново, металлический привкус гнилой крови во рту исчез. И кожа также перестала быть липкой от нее. Все снова стало сухо.
(Хотя желудок Оливера на удивление казался полным.)
«Это сон, – подумал он, – просто сон». Но тут шагах в десяти-двадцати снова послышался негромкий смешок. Это был Элай, сказавший:
– Только не говори мне, паренек, что ты снова проголодался. Совсем без ног мне никак не обойтись.
Однако затем он ушел, и Оливер отчетливо услышал шаги, один за другим – ровная походка человека на двух ногах, а не скачки того, кто отпилил себе ногу ржавой пилой.
Оливер не мог понять, что происходит. Он подозревал, что потихоньку сходит с ума; пусть так, но с Элаем все равно что-то не то. Он играл с Оливером. Издевался над ним. Истязал его. И Оливер знал, что ему нужно раздобыть лампу, украсть ее у Элая, поэтому к тому моменту, как тот вернулся, Оливер уже нашел то, что было ему нужно: кирку. Он здорово ослаб, однако жажда жить и выбраться из-под земли была сильнее, поэтому он стиснул рукоятку кирки с такой силой, что в пальцах не осталось крови. Элай возвращался, тихо напевая себе под нос, а Оливер подкрался ближе, стараясь как можно точнее определить в кромешной тьме, где находится этот странный человек. Однако он не смог этого сделать. Казалось, Элай здесь, но вот он уже там, – а Оливер сознавал, что сил у него почти не осталось, что он скоро рухнет, что тяжелая кирка вывалится.
– Мир сдал, – бормотал Элай. – Прогнил насквозь. Его сожрали черви, словно яблоко, чавк-чавк. Лучше оставаться здесь, чем вернуться туда, это я тебе точно говорю. Здесь безопасно. Мир разваливается на части, но колесо вращается, колесо ломается и…
Вот он!
Элай стоял прямо перед Оливером.
Опустив голову.
Тихо бормоча себе под нос.
«Ну же, Оливер, давай!»
Кряхтя от напряжения, Оливер поднял кирку, замахнулся…
Жжжах! Все равно что вонзить нож в жирную тыкву. Острие кирки погрузилось глубоко в голову Элая. Оливер почувствовал, как крушится череп.
– … чинится-а-а-а… – простонал Элай.
Прежде чем рухнуть на землю.
Вскрикнув, Оливер выпустил кирку. Та упала вместе с телом, застрявшая в голове. Оливер отпрянул назад, ужаснувшийся сделанному. Хотя он не видел последствий своего преступления, он чувствовал маслянистый запах крови, а затем, как и обещал Элай, распускающееся зловоние дерьма. Потом Оливер ощутил чуждое, безумное чувство, поднимающееся подобно пузырькам в газировке. Он рассмеялся. Потому что: «Пошел ты на хрен, Элай!» Потому что: «Ты сумасшедший придурок, чудовище, мерзкое дерьмо!», такой же, как отец Оливера, такой же, как отец самого Элая, – чудовище во мраке, прячущее свет, выдающее его мучительно маленькими дозами. Смеясь, Оливер подсел к убитому. В темноте он наткнулся плечом на рукоятку кирки, и подбородок мертвеца скользнул по жесткой неровной земле.
– Ой! – воскликнул Оливер и снова хихикнул.
Он стал ощупывать труп в поисках добычи – сначала правая рука, вниз до кисти, ничего, затем левая рука, но и там тоже ничего. Нет, нет, нет, где лампа?! И в груди у Оливера зашевелился страх, что он совершил ошибку. Сначала ему нужно было определить, где лампа; теперь она могла быть где угодно. Возможно, Элай где-то спрятал ее, в глубине тоннеля, или за камнем, или…
Или она лежит под ним.
Передвинуть Элая было совсем нетрудно – он оказался легким, словно вязанка хвороста. Оливер откатил его в сторону – и вот она! Он поспешно схватил лампу…
А что дальше?
Его сразило новое откровение, обдало холодом, как ледяная вода замерзшего озера.
«Я не знаю, как ее зажечь!»
Оливер не нашел никакой кнопки, никакого механизма. Он нащупал какой-то вроде как ключ, такой, каким раньше заводили механические игрушки, и покрутил его в одну и в другую сторону, однако ничего не произошло.
Однако ведь Элай каким-то образом зажигал лампу, так? Для этого требовался огонь. Но видел ли Оливер хоть раз, чтобы Элай чиркал спичкой? Или пользовался… как это называется… кремнем или чем-нибудь еще таким? Он ведь обязательно увидел бы это. И тем не менее Оливер проверил карманы мертвеца, но нашел только мусор и монеты. Монеты. Подойдут. В свое время на уроке Оливер не обратил на это особого внимания и все же запомнил, что при ударе металла по камню образуются искры, поэтому он взял одну монетку, судя по всему пятицентовую, и с силой провел ею по земле – трр, тррр, тррррр, – но ничего не произошло. Тогда Оливер подошел к стене и попробовал еще раз, водя монеткой взад и вперед, быстрее и быстрее. И что? По-прежнему никаких искр.
Оливер расплакался от злости и отчаяния.
Да, он это сделал. Все испортил. Воспользовался своим шансом и все загубил. Отец всегда называл его неудачником, и, похоже, чудовище было право. Он облажался. По полной.
«Ты был прав, папа. Ты был прав».
Оливер упал на колени. Он даже не мог плакать. Просто стоял на коленях в темноте, кающийся грешник, прижавшись лбом к земле, и больше ничего не ждал.
Стало уже совсем невыносимо.
Смрад смерти. Зловоние фекалий. Темнота. Одиночество. Оливер уже думал, что уж пусть лучше б его мучил Элай.
«Нужно положить этому конец».
Оливер попытался вытащить кирку из черепа Элая, раскачивая ее взад и вперед. Наконец кирка подалась. Оливер отнес ее к стене и, ощупав камень, нашел в нем трещину. Собрав все до последней капли силы, со всего размаху вонзил кирку в эту щель, покачал. Кирка держалась крепко. И опять Оливер опустился на колени.
Он приложил голову к кирке, торчащей прямо перед лицом.
Самое нежное место, решил он, – глаза.
Поэтому Оливер закрыл левый глаз и осторожно прижался им к другому концу кирки.
И медленно отклонил голову назад.
Оливер понимал, что если резко дернет головой вперед, кирка попадет ему в глаз. Вонзится в мозг. И он умрет.
И, может быть – может быть, – это станет благословением: мучитель Элай в своем безумии дошел до важной истины, и смерть, несомненно, откроет путь к свободе. После нее Оливер пробудится где-то в другом, новом месте.
Там, где лучше.
– Колесо ломается, – произнес Оливер словно молитву. – И чинится.
– Оооооливер… – простонал Элай, и его голос заполнил подземный тоннель.
Оливер вскрикнул.
Позади послышался шорох. А затем донеслось легкое такатак панциря краба по камню.
Порывисто развернувшись, Оливер прижался спиной к стене рядом с киркой. В темноте он увидел силуэт – похожий на человека, но слишком длинный, слишком тощий, слишком высокий. Он поднимался над тем местом, где лежал Элай. Силуэт сиял не своим светом, а отсветами лунного серебра на масляной пленке. От него исходили полосы белого света, искрящиеся всеми цветами радуги.
– Кто… что…
– Оливер, – снова произнес голос. Это был голос Элая и в то же время не его голос. Голосом Элая он был только снаружи, а под ним звучали сотни других голосов, наложенных слоями друг на друга.
– Ты умер!
– И однако же я стою.
– Мне жаль, жаль, очень жаль, что я убил тебя!
– Напрасно. – Влажный смешок. – Пришло время, Оливер.
– Время?.. Время для чего?
– Время увидеть свое предназначение. Научиться магии. Сломать мир.