Весь этот рассказ буквально выплеснулся из Мэдди. Она не отрывала от Нейта самого пристального взгляда, каким когда-либо смотрела на него – подобного двум лазерам, способным плавить стальные балки, – и рассказала ему о поездке к Сисси Кальбахер, пятой девочке, похищенной Эдмундом Уокером Ризом, той самой, которой удалось спастись. Мэдди пересказала мужу все, что ей поведала Сисси. А вот теперь открывала свою часть истории – то, как она, находясь в капсуле сенсорной депривации, начала вспоминать то, что с ней случилось.

– Я в то время жила в городе вместе с отцом…

Ее отец Дэнни служил в полиции. Именно он подтолкнул Нейта поступить на службу в правоохранительные органы. («Покойся с миром, Дэнни», – подумал Нейт. Бедняга умер от рака предстательной железы пять лет назад.)

– И поскольку папа был полицейский, у меня развился вкус на все, связанное с преступлениями. Я знала про угоны машин, про «насильника из Риппенхауза» и про деятельность местных банд. Папа старался оградить меня от этого, но… Я была бесконечно любопытной. И очень настырной. Я знала все. И про Эдмунда Риза. Знала про четырех убитых девочек и про пятую – которая исчезла, однако убитой ее не нашли.

Нейт сидел неподвижно, словно каменное изваяние, и молчал. У него в груди шевелилось жуткое предчувствие того, что их с Мэдди истории пересекутся, – однако помимо этого страха было также безумное, дикое, восторженное возбуждение. Предвкушение мгновения, когда он скажет: «О, а теперь послушай, что расскажу тебе я», готово было сжечь его дотла, превратив в горстку пепла.

Мэдди, до сих пор не моргнувшая ни разу, продолжала:

– Помню, как размышляла об этой девочке. Одинокой, оказавшейся в кромешной темноте, перепуганной, уверенной в неминуемой смерти. Понимаешь, для моего отца помогать людям было делом всей его жизни. Возможно, при этом он приносил в жертву себя. И семью. Не знаю. Но я хотела быть такой же, как он. Поэтому однажды ночью проснулась и начала кое-что мастерить. К тому времени во мне уже пробудился художник. В школе оценки у меня были ужасными по всем предметам, кроме английского языка и искусства. И вот я встала, прокралась через весь дом, стараясь не разбудить отца – он задремал в кресле перед телевизором, смотря выпуск новостей, как это происходило каждый день, – и нашла ножницы, скотч и картонные коробки.

– И смастерила Человека-коробку, – сказал Нейт.

– Да, именно тогда я смастерила Человека-коробку. И теперь вспоминаю, что, работая над ним, я… потеряла счет времени. Помню, как собрала материал. Помню, как принялась за работу. А затем… следующее мое воспоминание – он уже готов. Помню, что рядом со мной там кто-то был. Не отец, кто-то другой. Не знаю. Остальное по-прежнему… – И тут лоб Мэдди пересекли глубокие рвы отчаяния, отражающие ее борьбу с происходящим в голове. – Это невозможно объяснить. Но Сисси сказала, что Коробка находился в доме Риза, и он… и оно… да какая на хрен разница, – он спас ее, вонзив Ризу в ногу ножницы – мои ножницы.

– У меня есть кое-какие вопросы, – Нейт поднял руку.

– Выкладывай, крутыш.

– Обязательно выложу, если ты впредь не будешь называть меня крутышом.

Мэдди лишь пожала плечами. Но Нейт все равно спросил:

– Я хочу убедиться, что правильно тебя понял: ты говоришь, что этот Коробка был живой. Ну, каким-то образом оживший.

– Совершенно верно.

– И его смастерила ты?

– Снова в точку.

– И Коробка оказался там. В доме у Риза.

– Хет-трик! Три точных попадания!

– Как? Каким образом он туда попал?

Мэдди подалась вперед, и ее взгляд стал определенно безумным.

– Не знаю. Но Сисси сказала кое-что еще. Она сказала… сказала, что видела какого-то бородатого чудика, смотрящего в окно. Потом же она увидела меня. И я… я каким-то образом помогла ей.

«Бородатый чудик».

Все волосы у Нейта на затылке и на руках вытянулись по стойке «смирно». Он даже не знал, с чего начать, как построить свой ответ.

– Ну хорошо. Бородатый тип – мы к нему еще вернемся, Мэдди, и, честное слово, очень скоро. Я расскажу тебе кое-что такое, от чего вся эта чертовщина станет еще более странной, понимаешь? Но ты хочешь сказать, что была там. У Риза в доме, вместе с этой Кальбахер.

– Я так думаю. Что-то в таком духе. Вот последняя капля, Нейт: выйдя от Сисси, я села в машину, достала телефон и нашла в интернете газетные статьи того времени. Сисси привез домой к ее родителям полицейский.

– Хорошо. И что с того?

– Это был полицейский из большого города, не местный и не из полиции штата.

– Полицейский из большого города? – Нейт недоуменно заморгал.

– Я думаю, это был отец, – сказала Мэдди. – У меня… у меня сохранились какие-то воспоминания. Неясные и размытые, чтоб их, но я помню, как отец завез меня домой к бабушке – мать моей матери жила в квартале от нас – и сказал, что ему нужно отвезти домой одну девочку. Нейт, я думаю, это была она. Сисси. У нас дома.

– В Филадельфии?

– Да, в Филадельфии.

– Господи, Мэдди!

– И это был не единственный раз. – Она долго колебалась. – Такое повторилось.

– Повторилось? Что повторилось?

– Я мастерила разные вещи. И они… оживали.

Сначала Мэдди рассказала о Человеке-коробке, которого сделала недавно, – не отдавая себе отчета. Затем – о сове, улетевшей прочь. И о грубом портрете Эдмунда Риза, убийцы.

Нейт ответил не сразу. Ему требовалось какое-то время, чтобы поглотить услышанное. Впитать, переварить.

– Что с тобой? – озабоченно спросила Мэдди.

И тогда Нейт рассказал ей все, что было известно ему.

Рассказал обо всех тех случаях, когда видел отца, – и о том, что старик держал пистолет, но не в той руке. Описал высокого тощего человека из леса, с всклокоченной бородой и язвами на коже, у которого сломалась челюсть, когда он крикнул, и который просто… исчез. Также во вспышке молнии. Нейт рассказал о том, что рана у него на лбу не от падения, а потому, что была девочка, появившаяся из молнии и похищенная той же самой молнией – молнией, которая принесла с собой и хорошо знакомое лицо: лицо Эдмунда Уокера Риза.

Покачав головой, Мэдди поникла в кресле. Она прикрыла лицо рукой, словно не в силах поверить в то, что собиралась сказать.

– Это он… он – ядро. Все сходится к Ризу. Жертв гораздо больше. Как такое возможно – не знаю. Есть жертвы, о которых никто даже не подозревает.

И тут Нейт сказал:

– Это еще не все.

– То, как ты на меня смотришь, – сказала Мэдди, – порождает нехорошее предчувствие.

– Даже не знаю, хорошо это или плохо…

– Да говори же!

– Та сова, которую ты вырезала…

– Из бревна.

– Кажется, я ее видел.

Похоже, Мэдди удивилась, но нисколько не испугалась.

– Где?

– Ну… – Нейт замялся. – Дважды. Один раз в лесу. А потом снова… после девочки.

Удивление превратилось в тревогу – кровь отхлынула от лица Мэдди. Она полагала, что Нейт хотел сказать, что видел сову как предмет – украденный и брошенный где-то. Однако он имел в виду совершенно другое.

– Не знаю, что это означает, – сказала Мэдди. – Ты уверен?

– Это была… не обычная сова, Мэдди. Она казалась вырезанной.

– Вырезанной.

– Ну, из дерева.

– Ох, мать твою…

– Ага.

Какое-то время они сидели, молча переваривая все это. То и дело казалось, что то один, то другой собирается что-то сказать – сморщенный лоб, напряженный подбородок, вздох, предвещающий слова, которым так и не суждено прозвучать. После чего они снова погружались в молчание. Разумеется, первой нарушила его Мэдди.

– Итак, – резко промолвила она.

– Итак.

– Или мы с тобой оба спятили, словно осиное гнездо в преддверии зимы, – причем спятили так, что нас одолевают одни и те же видения, да? Это отличный вариант. Сумасшествие – самый простой выход, потому что альтернатива…

– Заключается в том, что все в реальности.

– В слишком уж долбаной реальности.

– Я считаю, что это реально, – наконец сказал Нейт. До сих пор у него не было полной уверенности – сказать по правде, он все больше и больше склонялся к тому, что в голове сломалась пара жизненно важных шестеренок. Однако теперь полностью изменил свою точку зрения. Отчасти из-за того, что собирался сказать дальше: – По-моему, Джед тоже это видел.

– Видел что?

– Когда я вышел на улицу – ну, когда той ночью мне досталось по голове в первый раз, – я снова увидел отца. Джед вышел следом за мной. Кажется, что он видел, как я дерусь со своим стариком.

– Буря была в самом разгаре.

– Да, погода тогда разыгралась не на шутку. Однако изменения климата не имеют никакого отношения к тому, что это было.

– Хорошо. Пусть Джед также что-то видел. Он навещал тебя в больнице?

Нейт молча покачал головой.

– В таком случае ты сам должен сходить к нему, – заявила Мэдди.

– Пожалуй, ты права. Странный у нас будет разговор…

– Не страннее того, который состоялся только что. Но все будет хорошо. Джед смыслит в таких штучках. И, – добавила Мэдди, – он эксперт по Ризу. Может, поможет разобраться… Не знаю. Но знаю, что люблю тебя.

После этих слов оба встали и слились в сокрушительных объятиях. Казалось, будто рухнула разделявшая их прочная преграда, будто до этого момента они сидели в тюрьме, лишенные возможности общаться друг с другом.

– Я рада, что ты не ненавидишь меня, – шепнула на ухо мужу Мэдди. – Рада, что не судишь меня.

– Я никогда не ненавидел тебя. Если что, теперь я только еще больше горжусь тобой.

Мэдди чмокнула его в щеку. Затем поцеловала в губы. В подбородок. И не успели они опомниться, как уже содрали друг с друга одежду и занялись тем, что, казалось, возможно только в кино: они трахались на кухонном столе, Нейт сверху, – затем поменялись местами, пробуждая ту энергию, которая не появлялась после рождения Оливера, энергию, которой хватит для годового снабжения горной деревушки, энергии, которая напомнила им о том, что любовь их неистова и бесконечна, сладострастна и сердечна, ярка, как свет звезд, оглушительна, как раскат грома, и грязна как сортир на заправочной станции, – грязнее.