В то самое мгновение, когда

Гиперион скользнул в шуршащий воздух,

Сатурн с сестрой достигли скорбных мест,

Где братья побежденные томились.

5 То было логово, куда не смел

Проникнуть свет кощунственным лучом,

Чтоб в их слезах блеснуть; где не могли

Они расслышать собственных стенаний

За слитным гулом струй и водопадов,

10 Ревущих в темноте. Нагроможденье

Камней рогатых и лобастых скал,

Как бы едва очнувшихся от сна,

Чудовищной и фантастичной крышей

Вздымалось над угрюмым их гнездом.

15 Не троны, а большие валуны,

Кремнистые и сланцевые глыбы

Служили им седалищами. Многих

Недоставало здесь: они скитались,

Рассеянные по земле. В цепях

20 Страдали Кей, Тифон и Бриарей,

Порфирион, Долор и Гий сторукий,

И множество других непримиримых,

Из опасенья ввергнутых в затвор,

В тот душный мрак, где их тела в оковах

25 Так были сжаты, сдавлены, распяты,

Как жилы серебра в породе горной,

И только судорожно содрогались

Огромные сердца, гоня вперед

Круговорот бурлящей, рдяной крови.

30 Раскинувшись кто вдоль, кто поперек,

Они лежали, мало походя

На образы живых, — как средь болот

Окружье древних идолов друидских

В дождливый, стылый вечер ноября,

35 Когда под небом — их алтарным сводом —

Кромешная густеет темнота.

Молчали побежденные, ни словом

Отчаянных не выдавая мук.

Один из них был Крий; ребро скалы,

40 Отколотой железной булавою,

Напоминало, как ярился он

Пред тем, как обессилеть и свалиться.

Другой был Иапет, сжимавший горло

Придушенной змеи; ее язык

45 Из глотки вывалился, и развились

Цветные кольца: смерть ее настигла

За то, что не посмела эта тварь

Слюною ядовитой брызнуть в Зевса.

Котт, распростертый подбородком вверх,

50 С раскрытым ртом, затылком на холодном

Кремнистом камне, как от дикой боли,

Вращал зрачками. Дальше, рядом с ним

Лежала Азия, огромным Кафом

Зачатая; никто из сыновей

55 Не стоил при рожденье столько боли

Земле, как эта дочь. В ее лице

Задумчивость, а не печаль сквозила;

Она свое провидела величье

В грядущем: пальмы, храмы и дворцы

60 Близ Окса иль у вод священных Ганга;

И как Надежда на железный якорь,

Так опиралася она на бивень

Громаднейшего из своих слонов.

За ней, на жестком выступе гранитном

65 Простерся мрачной тенью Энкелад;

Он, прежде незлобивый и смиренный,

Как вол, пасущийся среди цветов,

Был ныне полон ярости тигриной

И львиной злобы; в мстительных мечтах

70 Уже он горы громоздил на горы,

Лелея мысль о той второй войне,

Что вскоре разразилась, самых робких

Заставив спрятаться в зверей и птиц.

Атлант лежал ничком; с ним рядом Форкий,

75 Отец Горгон. За ними — Океан

И Тефия, в коленах у которой

Растрепанная плакала Климена.

Посередине всех Фемида жалась

К ногам царицы Опс, почти во мраке

80 Неразличимой, как вершины сосен,

Когда их с тучами смешает ночь;

И многие иные, чьих имен

Не назову. Ведь если крылья Музы

Простерты для полета, что ей медлить?

85 Ей нужно петь, как сумрачный Сатурн

Со спутницей, скользя и оступаясь,

Взобрался к этой пропасти скорбей

Еще из худших бездн. Из-за уступа

Сначала головы богов явились,

90 И вот уже ступили две фигуры

На ровное подножье. Трепеща,

Воздела Тейя руки к мрачным сводам

Пещеры — и внезапно взор ее

Упал на лик Сатурна. В нем читалась

95 Ужасная борьба: страх, жажда мести,

Надежда, сожаленье, боль и гнев,

Но главное — тоска и безнадежность.

Вотще он их стремился одолеть,

Судьба уже отметила его

100 Елеем смертных — ядом отреченья;

И сникла Тейя, пропустив вперед

Вождя — к его поверженному войску.

Как смертного скорбящая душа

Терзается сильней, вступая в дом,

105 Который омрачило то же горе,

Так и Сатурн, войдя в печальный круг,

Почувствовал растерянность и слабость.

Но Энкелада мужественный взор,

С надеждой устремленный на него,

110 Придал Сатурну сил, и он воскликнул:

«Я здесь, титаны!» Услыхав вождя,

Кто застонал, кто попытался встать,

Кто возопил — и все пред ним склонились

С благоговением. Царица Опс,

115 Откинув траурное покрывало,

Явила бледный изможденный лик

И черные запавшие глаза:

Как гул проходит между горных сосен

В ответ на дуновение Зимы,

120 Так прокатился шум среди бессмертных,

Когда Сатурн им подал знак, что хочет

Словами полновесными облечь,

Исполненными музыки и мощи,

Смятение свое и бурю чувств.

125 Но сосен шум сменяется затишьем,

А здесь, едва нестройный ропот смолк,

Глас божества возрос, как гром органа,

Когда стихают хора голоса,

Серебряное эхо оставляя

130 В звенящем воздухе. Так начал он:

«Ни в собственной груди, где я веду

Сам над собой дознание и суд,

Не отыскал я ваших бед причину,

Ни в тех легендах первобытных дней,

135 Которые Уран звездоочитый

Нашел на отмели начальной мглы,

Когда ее прибой бурлящий схлынул, —

В той книге, что служила мне всегда

Подставкою для ног — увы, неверной! —

140 Ни в символах ее, ни в чудесах

Стихий — земли, огня, воды и ветра —

В их поединках, в яростной борьбе

Одной из них с двумя, с тремя другими,

Как при грозе, когда идет сраженье

145 Огня и воздуха, а струи ливня,

Хлеща, стремятся их прибить к земле,

В соитье четверном рождая серу, —

Ни в этих схватках, в таинствах стихий,

Которые мне до глубин открыты,

150 Я не нашел причины ваших бед;

Напрасно вчитывался в дивный свиток

Природы, — я не мог сыскать разгадки,

Как вы, перворожденные из всех

Богов, что осязаемы и зримы,

155 Слабейшим поддались. Но это так!

Вы сломлены, унижены, разбиты.

Что мне теперь сказать вам, о титаны?

«Восстаньте!»? — вы молчите. «Пресмыкайтесь!»? —

Вы стонете. Что я могу сказать?

160 О небеса! О мой отец незримый!

Что я могу? Поведайте мне, братья!

Мой слух взыскует вашего совета.

О ты, глубокомудрый Океан!

Я вижу на твоем челе суровом

165 Печать раздумья. Помоги же нам!»

Сатурн умолк, а вещий бог морей —

Хотя не ученик Афинских рощ,

Но сумрака подводного философ, —

Встал, разметав невлажные власы,

170 И молвил дивно-звучным языком,

Мерно-шумящим голосом прибоя:

«О вы, кто дышит только жаждой мести,

Кто корчится, лелея боль свою,

Замкните слух: мой голос не раздует

175 Кузнечными мехами вашу ярость.

Но вы, кто хочет правду услыхать,

Внимайте мне: я докажу, что ныне

Смириться поневоле вы должны,

И в правде обретете утешенье.

180 Вы сломлены законом мировым,

А не громами и не силой Зевса.

Ты в суть вещей проник, Сатурн великий,

До атома; и все же ты — монарх

И, ослепленный гордым превосходством,

185 Ты упустил из виду этот путь,

Которым я прошел к извечной правде.

Во-первых, как царили до тебя,

Так будут царствовать и за тобой:

Ты — не начало, не конец вселенной.

190 Праматерь Ночь и Хаос породили

Свет — первый плод самокипящих сил,

Тех медленных брожений, что подспудно

Происходили в мире. Плод созрел,

Явился Свет, и Свет зачал от Ночи,

195 Своей родительницы, весь огромный

Круг мировых вещей. В тот самый час

Возникли Небо и Земля; от них

Произошел наш исполинский род,

Который сразу получил в наследство

200 Прекрасные и новые края.

Стерпите ж правду, если даже в ней

Есть боль. О неразумные! — принять

И стойко выдержать нагую правду —

Вот верх могущества. Я говорю:

205 Как Небо и Земля светлей и краше,

Чем Ночь и Хаос, что царили встарь,

Как мы Земли и Неба превосходней

И соразмерностью прекрасных форм,

И волей, и поступками, и дружбой,

210 И жизнью, что в нас выражена чище,

Так нас теснит иное совершенство,

Оно сильней своею красотой

И нас должно затмить, как мы когда-то

Затмили славой Ночь. Его триумф —

215 Сродни победе нашей над начальным

Господством Хаоса. Ответьте мне,

Враждует ли питательная почва

С зеленым лесом, выросшим на ней,

Оспаривает ли его главенство?

220 А дерево завидует ли птице,

Умеющей порхать и щебетать

И всюду находить себе отраду?

Мы — этот светлый лес, и наши ветви

Взлелеяли не мелкокрылых птах —

225 Орлов могучих, златооперенных,

Которые нас выше красотой

И потому должны царить по праву.

Таков закон Природы: красота

Дарует власть. По этому закону

230 И победители познают скорбь,

Когда придет другое поколенье.

Видали ль вы, как юный бог морей,

Преемник мой, по голубой пучине

Средь брызг и пены в колеснице мчит,

235 Крылатыми конями запряженной?

Я видел это, — и в его глазах

Такая красота мне просверкала,

Что я сказал печальное «прощай»

Своей державе, я простился с властью

240 И к вам пришел сюда, чтоб разделить

Груз ваших бед — и утешенье дать:

Да будет истина вам утешеньем».

Смущенные ли мудрой правотою,

Иль из презрения к его словам,

245 Но все хранили тишину, когда

Смолк рокот Океана. Лишь Климена,

Пренебрегаемая до сих пор,

Заговорила вдруг — не возражая,

А только кротко изливая грусть,

250 Тишайшая среди неукротимых:

«Отец, я здесь неискушенней всех,

Я знаю только, что исчезла радость

И скорбь-змея свила себе гнездо

В сердцах у нас, боюсь, уже навеки.

255 Я бы не стала предрекать беду,

Когда б сама могла ее смирить,

Но здесь нужна могущественней сила.

Позвольте же поведать мне о том,

Что так заставило меня рыдать

260 И отняло последние надежды.

Стояла я на берегу морском;

Бриз, веявший от леса, доносил

Благоуханье листьев и цветов,

Такой исполненное чудной неги,

265 Такой отрады, что в тоске моей

Мне захотелось эту тишь нарушить,

Смутить самодовлеющий покой

Печальной песнею о наших бедах.

Я села, раковину подняла

270 С песка — и тихо в губы ей подула,

Чтобы извлечь мелодию; но вдруг,

Покуда я пыталась разбудить

Глухое эхо в сводах перламутра, —

С косы напротив, с острова морского

275 Донесся столь чарующий напев,

Что сразу захватил мое вниманье.

Я раковину бросила, и волны

Наполнили ее, как уши мне

Наполнила отрада золотая;

280 Погибельные, колдовские звуки

Каскадом ниспадали друг за другом —

Стремительно, как цепь жемчужин с нити,

А вслед иные ноты воспаряли,

Подобно горлицам с ветвей оливы,

285 И реяли над головой моей,

Изнемогавшей от отрады дивной

И скорбной муки. Победила скорбь,

И я безумные заткнула уши,

Но сквозь дрожащую преграду пальцев

290 Прорвался нежный и певучий голос,

С восторгом восклицавший: «Аполлон!

О юный Аполлон золотокудрый!»

В смятенье я бежала, а за мной

Летело и звенело это имя!..

295 Отец мой! братья! если бы вы знали,

Как было больно мне! Когда б ты слышал,

Сатурн, как я рыдала, — ты б не стал

Меня корить за дерзость этой речи».

Как боязливый ручеек, петляя

300 По гальке побережья, медлит впасть

В безбрежность волн, так этот робкий голос

Струился вдаль, — но устья он достиг,

Когда был, словно морем, поглощен

Взбешенным, гневным басом Энкелада.

305 Он говорил, на локоть опершись,

Но не вставая, словно от избытка

Презрения, — и тяжкие слова

Гремели, как удары волн о рифы.

«Кого должны мы слушать — слишком мудрых

310 Иль слишком глупых, братья-великаны?

Обрушьте на меня хоть все грома

Бунтовщиков с Олимпа, взгромоздите

Всю землю с небесами мне на плечи —

Страшнее я не испытал бы мук,

315 Чем ныне, слыша этот детский лепет.

Шумите же, кричите и бушуйте,

Вопите громче, сонные титаны!

Неужто вы проглотите обиды

И униженья от юнцов снесете?

320 Неужто ты забыл, Владыка вод,

Как ты ошпарен был в своей стихии?

Что — наконец в тебе проснулся гнев?

О радость! значит, ты не безнадежен!

О, радость! наконец-то сотни глаз

325 Сверкнули жаждой мести!» — Он поднялся

Во весь огромный рост и продолжал:

«Теперь вы — пламя, так пылайте жарче,

Пройдитесь очистительным огнем

По небесам, калеными стрелами

330 Спалите дом тщедушного врага,

За облака занесшегося Зевса!

Пусть он пожнет содеянное зло!

Я презираю мудрость Океана;

И все же не одна потеря царств

335 Меня гнетет: дни мира улетели,

Те безмятежные, благие дни,

Когда все существа в эфире светлом

Внимали нам с раскрытыми глазами

И наши лбы не ведали морщин,

340 А губы — горьких стонов, и Победа —

Крылатое, неверное созданье —

Была еще не рождена на свет.

Но вспомните: Гиперион могучий,

Наш самый светлый брат, еще царит...

345 Он здесь! Взгляните — вот его сиянье!»

Все взоры были скрещены в тот миг

На Энкеладе, и пока звучали

Его слова под сводами ущелья,

Внезапный отблеск озарил черты

350 Сурового гиганта, что сумел

Вдохнуть в богов свой гнев. И тот же отблеск

Коснулся остальных, но ярче всех —

Сатурна, чьи белеющие пряди

Светились, словно вспененные волны

355 Под сумрачным бушпритом корабля,

Когда вплывает он в ночную бухту.

И вдруг из бледно-серебристой мглы

Слепящий, яркий блеск, подобно утру,

Возник и залил все уступы скал,

360 Весь этот горестный приют забвенья,

И кручи, и расщелины земли,

Глухие пропасти и водопады

Ревущие — и весь пещерный мир,

Одетый прежде в мантию теней,

365 Явил в его чудовищном обличье.

То был Гиперион. В венце лучей

Стоял он, с высоты гранитной глядя

На бездну скорби, что при свете дня

Самой себе казалась ненавистной.

370 Сверкали золотом его власы

В курчавых нумидийских завитках,

И вся фигура в ореоле блеска

Являла царственный и страшный вид,

Как на закате Мемнона колосс

375 Для пришлеца с туманного Востока.

И, словно арфа Мемнона, стенанья

Он испускал, ладонью сжав ладонь,

И так стоял недвижно. Эта скорбь

Владыки солнца тягостным уныньем

380 Отозвалась в поверженных богах,

И многие свои прикрыли лица,

Чтоб не смотреть. Лишь пылкий Энкелад

Свой взор горящий устремил на братьев,

И, повинуясь этому сигналу,

385 Поднялся Иапет и мощный Крий,

И Форкий, великан морской, — и стали

С ним рядом, вчетвером, плечом к плечу.

«Сатурн!» — раздался их призыв, и сверху

Гиперион ответил громким криком:

390 «Сатурн!» Но старый вождь сидел угрюмо

С Кибелой рядом, и в лице богини

Не отразилось радости, когда

Из сотен глоток грянул клич: «Сатурн!»