В те дни, когда крылатых фей отряды

Еще не возмутили мир Эллады,

Не распугали нимф в глуши зеленой;

Когда державный скипетр Оберона,

5 Чье одеянье бриллиант скреплял,

Из рощ дриад и фавнов не изгнал,[74] —

В те дни, любовью новой увлеченный,

Гермес покинул трон свой золоченый,

Скользнул с Олимпа в голубой простор

10 И, обманув Зевеса грозный взор,

Спасительными тучами сокрытый,

Унесся к берегам священным Крита.

Пред нимфой, обитавшей там в лесах,

Все козлоногие склонялись в прах;

15 У ног ее, вдали от волн, тритоны

Жемчужины роняли истомленно.

По тайным тропам, близ ее ручья,

Где плещется прохладная струя,

Столь щедрые являлись приношенья,

20 Что равных нет в ларце воображенья.

«О, что за мир любви подвластен ей!» —

Гермес воскликнул; тотчас до ушей

От пят крылатых жар проник небесный;

Лилейных раковин извив чудесный

25 Зарделся розой в завитках златых,

Спадавших прядями до плеч его нагих.

К лесам и долам островного края,

Цветы дыханьем страсти овевая,

Он устремился — у истоков рек

30 Найти возлюбленной невидимый ночлег.

Но нет ее нигде! Под тенью бука

Остановился он, охвачен мукой,

Ревнуя деву и к лесным богам,

И к яворам, и к вековым дубам.

35 Донесся до него из темной чащи

Печальный голос, жалостью томящей

Отзывчивое сердце поразив:

«О если б, саркофаг витой разбив,

Вновь во плоти, прекрасной и свободной,

40 Могла восстать я к радости природной

И к распре огненной уст и сердец!

О горе мне!» Растерянный вконец,

Гермес бесшумно бросился, стопами

Едва касаясь стебельков с цветами:

45 Свиваясь в кольца яркие, змея

Пред ним трепещет, муки не тая.

Казалось: узел Гордиев пятнистый

Переливался радугой огнистой,

Пестрел как зебра, как павлин сверкал —

50 Лазурью, чернью, пурпуром играл.

Сто лун серебряных на теле гибком

То растворялись вдруг в мерцанье зыбком,

То вспыхивали искрами, сплетясь

В причудливо изменчивую вязь.

55 Была она сильфидою злосчастной,

Возлюбленною демона прекрасной

Иль демоном самим? Над головой

Змеиною сиял созвездий рой

Убором Ариадны, но в печали

60 Ряд перлов дивных женские уста скрывали.

Глаза? Что оставалось делать им? —

Лишь плакать, плакать, горестно немым:

Так Персефона плачет по полям родным.

Отверзся зев змеи — но речи, словно

65 Сквозь мед, звучали сладостью любовной,

В то время, как Гермес парил над ней,

Как сокол над добычею своей.

«Гермес прекрасный, юный, легкокрылый!

Ты мне привиделся во тьме унылой:

70 На троне олимпийском, средь богов,

В веселии торжественных пиров,

Задумчиво сидел ты, не внимая

Напевам Муз, когда струна златая

Дрожала нежно: горестью томим,

75 Пред Аполлоном был ты нем и недвижим.

Во сне моем спешил ты на свиданье:

Подобен утру, в алом одеянье

Стрелою Феба тучи пронизав,

На критский берег ты летел стремглав.

80 Ты встретил деву, вестник благородный?»

Гермес — над Летой светоч путеводный —

Змею тотчас же пылко вопросил:

«Посланница благая вышних сил!

Венец, извитый с дивным совершенством!

85 Владей, каким возжаждется, блаженством,

Скажи мне только, где она таит

Свое дыханье!» — «Клятва пусть скрепит

Посул, произнесенный Майи сыном!»

«Я кадуцеем поклянусь змеиным, —

90 Вскричал Гермес, — тиарою твоей!»

Легко его слова летели меж ветвей.

Чудесная змея проговорила:

«О нежный бог, твоя любовь бродила,

Вольна как вето, по долам и лесам,

95 Невидима завистливым очам.

Незримо странствуя по тропам мшистым,

Она в потоке плещется сребристом;

С дерев, склоненных у прозрачных вод,

Невидимой рукой срывает плод.

100 Волшебный дар мой — красоте защита:

Моими чарами она укрыта

От похоти Силена, от лихих

Забав сатиров в зарослях глухих.

Истерзанная страхами богиня

105 Скиталась бесприютно, но отныне,

Магической росой умащена,

От домогательств жадных спасена.

Среди дубрав — повсюду, где угодно —

Ей дышится отрадно и свободно.

110 Исполни свой обет, Гермес, — и ты

Узришь ее желанные черты!»

Бог, страстью очарован, уверенья

Возобновил — и жаркие моленья

Ласкали слух змеи, как горние хваленья.

115 Она главу Цирцеи подняла,

Зардевшись пламенем, произнесла:

«Я женщиной была — позволь мне снова

Вкусить восторги бытия земного.

Я юношу коринфского люблю:

120 О, дай мне женщиной предстать пред ним, молю!

Дыханием я твой овею лик —

И нимфу ты увидишь в тот же миг».

Гермес приблизился, сложив крыла;

Змея его дыханьем обожгла —

125 И нимфа им предстала, словно день, светла.

То явь была — иль сон правдивей яви?

Бессмертен сон богов — ив долгой славе

Текут их дни, блаженны и ясны.

Гермес одно мгновенье с вышины

130 Взирал на нимфу, красотой сраженный;

Ступил неслышно на покров зеленый —

К змее, без чувств застывшей, обернулся,

Жезлом извитым головы коснулся.

Потом, исполнен нежности немой,

135 Приблизился он к нимфе молодой.

Ущербную луну напоминая,

Пред ним она потупилась, рыдая;

Склонилась, как свернувшийся бутон

В тот час, когда темнеет небосклон;

140 Но бог ее ладони сжал любовно:

Раскрылись робкие ресницы, словно

Цветы, когда, приветствуя восход,

Они жужжащим пчелам дарят мед.

Исчезли боги в чаще вековечной:

145 Блаженство лишь для смертных быстротечно.

Змея меж тем меняться начала:

Кровь быстрыми толчками потекла

По жилам; пена, с жарких губ срываясь,

Прожгла траву; от муки задыхаясь,

150 Она взирала немо — и в глазах

Сухих, забывших о благих слезах,

Метались искрами страдание и страх.

Изогнутое тело запылало

Окраской огненной, зловеще-алой;

155 Орнамент прихотливый скрылся вдруг —

Так лава затопляет пестрый луг;

Исчез узор серебряно-латунный;

Померкли звезды и затмились луны;

Погас наряд диковинно-цветной

160 И пепельной застлался пеленой;

Совлекся медленно покров лучистый:

Сапфиры, изумруды, аметисты

Растаяли, тускнея, и одна

Осталась боль — уродлива, бледна.

165 Мерцала диадема еле зримо —

И вот, во тьме дубрав неразличима,

Слилась с туманом; слабый ветерок

Развеял возглас: нежен и далек,

«О Ликий, Ликий!» — над пустой равниной

170 Пронесся он и смолк за дальнею вершиной.

Куда исчезла Ламия? Она,

Вновь во плоти прекрасной рождена,

На полпути к Коринфу, где полого

Ведет с кенхрейских берегов дорога

175 К холмам крутым, свергающим ручьи —

Святые пиэрийские ключи —

У кряжа горного (грядой отвесной

Он тянется, туманной и безлесной)

Вплоть до Клеонии, на самый юг.

180 Там опустилась Ламия на луг —

И, слыша в роще быстрое порханье,

Среди нарциссов затаив дыханье,

Склонилась над прудом — узнать скорей,

Пришло ли избавленье от скорбей.

185 О Ликий, счастлив ты: с ней не сравнится

Никто из дев, что, опустив ресницы

И платье расправляя, меж цветов

Садятся слушать песни пастухов.

Невинные уста — но сердце знало

190 Любви науку с самого начала.

Едва явилась — острый ум отторг

От горя неразлучный с ним восторг,

Установил их вздорные пределы,

Взаимопревращения умело

195 В обманчивом хаосе отыскал,

Частицы разнородные связал, —

Как если б Купидона обученье

Она прошла, но в девственном томленье

Покоясь в праздности, не знала вожделенья.

200 В свой час узнаете, зачем она

В задумчивости здесь стоит одна,

Но надобно поведать вам сначала,

О чем она плененная мечтала,

Куда рвалась из пут змеиных[75] прочь,

205 Где в грезах пребывала день и ночь:

То ей Элизий представал туманный;

То как спускается к богине океана

Сонм нереид по волнам утром рано;

То Вакх, что под смолистою сосной

210 Неспешно осушает кубок свой;

Сады Плутона, сонная прохлада —

И вдалеке встает Гефеста колоннада.

То в города неслась ее мечта —

И там, где шум пиров и суета,

215 Среди видений бытия земного,

Коринфянина Ликия младого

Увидела. Упряжкою своей,

Как юный Зевс, он правил. Перед ней

Затмился свет — и сердце страсть пронзила...

220 В Коринф вернуться должен Ликий милый

Дорогой этой в сумеречный час,

Чуть мотыльки начнут неслышный пляс.

С востока ветер дул, и у причала

Галеру медленно волна качала,

225 О камни тихо шаркал медный нос.

В эгинском храме юноша вознес

Моленья Зевсу — там, где за порталом

Курится жертвенник под тяжким покрывалом.

Его обетам громовержец внял;

230 Путь одинокий юноша избрал,

Отстав от спутников, чьи речи стали

Ему несносны; по холмам вначале

Шагал бездумно Ликий — но когда

Затеплилась вечерняя звезда,

235 В мечтаньях ввысь унесся он, где тени

Вкушают мир Платоновых селений.

Приблизился он к Ламии — и вот,

Рассеян, мимо, кажется, пройдет:

Сандалии шуршат по тропке мшистой.

240 Незрима Ламия в долине мглистой;

Следит за ним: прошел, укрыт плащом,

Окутан тайной. Нежным голоском

Вослед ему она заговорила:

«Оборотись, прекрасное светило!

245 Ужель одну оставишь ты меня?

Взгляни же, сострадание храня».

Он поглядел — о нет, не изумленно,

А как взглянуть бы мог Орфей влюбленно

На Эвридику: мнилось, этих слов

250 Давным-давно впивал он сладкий зов.

Он красоту ее самозабвенно

До дна испил, но в чаше сокровенной

Не убывало; в страхе, что сейчас

Она исчезнет, скроется из глаз,

255 Он волю дал восторженному слову

(И стало ясно ей — он не порвет оковы):

«Тебя оставить? Нет, богиня, нет!

Забыть ли глаз твоих небесный свет?

Из жалости не покидай: едва ли

260 Смогу я жить, отвергнутый, в печали.

Коль ты наяда — каждый ручеек

Тебе послушен будет, хоть далек;

Коль ты дриада — утренней порою

Напьются сами заросли росою;

265 А если ты одною из Плеяд

Сошла на землю, гармоничный лад

Поддержат сестры, в вышине сверкая.

В твоем привете музыка такая

Мне слышится, что тотчас без нее

270 Навек мое прервется бытие.

Молю, не покидай!» — «В земной юдоли

Мне стопы тернии пронзят до боли.

В твоей ли власти заменить мне дом,

Тоску умерить сладкую о нем?

275 Как мне бродить с тобою по долинам —

Безрадостным, холодным и пустынным,

Как мне забыть бессмертия удел?

Ученостью ты, Ликий, овладел

И должен знать, что духи сфер блаженных

280 Не в силах жить, дышать в оковах бренных.

О бедный юноша, ты не вкушал

Нектара, светом горним не дышал!

Есть у тебя дворцы, где анфилада

Покоев дарит утешенье взгляду

285 И прихотям моим бесчисленным отраду?

Нет-нет, прощай!» Простерла руки ввысь,

Еще мгновенье — с ней бы унеслись

Любви необоримой упованья,

Но он поник без чувств от горького терзанья.

290 Жестокая, все так же холодна

(Хотя бы тень раскаянья видна

Была в глазах, сверкнувших пылом страсти),

Устами, вновь рожденными для счастья,

В его уста жизнь новую влила —

295 Ту, что искусно сетью оплела.

Из одного забвения в иное

Он пробужден — и слышит неземное

Звучанье голоса, в блаженстве и покое

Дарующего ласковый привет;

300 И звезды слушали, лия дрожащий свет.

Потом, в волнении сжимая руки —

Как те, кто после длительной разлуки

Наговориться, встретившись, спешат —

Она, чтоб вытравить сомнений яд,

305 Дрожащим шепотом его молила

Сомненья отогнать, затем что в жилах

У ней струится трепетная кровь,

А сердце безграничная любовь,

Точь-в-точь как у него, переполняет.

310 Дивилась, что в лицо ее не знает:

Коринфянам ее богатый дом,

Довольства полный, хорошо знаком.

Ей золото блага земли дарило,

И одиночество не тяготило,

315 Но вот случайно увидала: он

У храма Афродиты, меж колонн,

Среди корзин, гирлянд и свежесжатых

Цветов и трав (курились ароматы:

Был празднества Адониса канун)

320 Задумчиво стоял, красив и юн...

С тех пор в тоске о нем сменилось много лун.

И Ликий от смертельного забвенья

Очнулся, снова полон изумленья;

Внимая сладостным ее речам,

325 Он женщину, себе не веря сам,

Зрел пред собою — и мечтой влюбленной

Летел к восторгам, страстью окрыленный.

Вольно безумцам в рифмах воспевать

Фей иль богинь пленительную стать:

330 Озер ли, водопадов ли жилица

Своими прелестями не сравнится

С тем существом прекрасным, что ведет

От Пирры иль Адама древний род.

Так Ламия разумно рассудила:

335 Страх вреден для восторженного пыла;

С себя убор богини совлекла —

И женщиной, застенчиво мила,

Вновь сердце Ликия завоевала

Тем, что, сразив, спасенье обещала.

340 Красноречиво Ликий отвечал

И со словами вздохи обручал.

На город указав, спросил в тревоге,

Страшится ли она ночной дороги.

Но путь неблизкий, пройденный вдвоем,

345 Ее нетерпеливым волшебством

До нескольких шагов укоротился:

Влюбленный Ликий вовсе не дивился

Тому, как оказались у ворот,

Как незаметно миновали вход.

350 Как в забытьи бессвязный лепет сонный,

Как смутный рокот бури отдаленной,

В дворцах и храмах, освящавших блуд,[76]

По переулкам, где толпился люд,

Во всем Коринфе гул стоял невнятный.

355 Сандалии прохожих в час закатный

О камень шаркали; меж галерей

Мелькали вспышки праздничных огней,

Отбрасывая пляшущие тени

На стены, на широкие ступени:

360 Тревожно тьма металась по углам,

Гнездилась средь колонн у входа в шумный храм.

Закрыв лицо, он руку сжал любимой,

Когда прошел величественно мимо

С горящим взором старец, облачен

365 В философа поношенный хитон.

В широкий плащ закутавшись плотнее,

Поспешно прочь стремится Ликий с нею;

Дрожь Ламию охватывает вдруг:

«Любимая, откуда твой испуг?

370 Твоя ладонь росой покрылась влажной».

«Нет больше сил... Кто этот старец важный?

Не вспомнить мне никак его черты.

О Ликий, почему укрылся ты

От взгляда острого в тоске безмерной?»

375 «То Аполлоний — мой наставник верный.

Он муж ученый, но в мой сладкий сон,

Как злобных бредней дух, сейчас ворвался он».

Меж тем крыльцо пред Ликием предстало

С колоннами у пышного портала;

380 Сияние светильника текло

На темный мрамор — гладкий как стекло —

И в нем звездой мерцало отраженной;

Переплетались вязью утонченной

Прожилки в камне дивной чистоты:

385 Воистину богиня красоты

Могла ступать по ровным плитам пола.

С волшебною мелодией Эола

Дверь отворилась в царственный покой,

Сокрывший их от суеты мирской.

390 Уединенье слуги разделяли —

Немые персы; их подчас видали

В базарном гвалте, но никто не мог

Проведать, где хозяев их порог.

Но, истины во славу, стих летящий

395 Расскажет о печали предстоящей,

Хоть многие желали бы сердца

Покинуть любящих в неведенье конца.