...Не знаю, сколько пролежал я так.

Когда же я очнулся и воспрянул,

Прекрасные деревья и поляна

Исчезли. Озираясь, я стоял

5 Средь каменных стволов в каком-то древнем

Святилище, чей свод был вознесен

Так высоко, что облака могли

Плыть по нему, как по ночному небу.

Здесь обнажался страшный пласт времен;

10 Все, что я видел раньше на земле:

Седых соборов купола, и башни

В проломах, и обрушенные стены

(Погибших царств обломки), и еще

Изрезанные ветром и волнами

15 Утесы — это все теперь казалось

Негодной рухлядью в сравненье с той

Величественной, вечною твердыней.

Я различал на мраморном полу

Сосуды странные, и одеянья,

20 Как будто сотканные из асбеста

Окрашенного, — или в этом храме

Бессильно было тленье: так сияло

Чистейшей белизною полотно,

Такой дышали свежестью узоры

25 На ризах многоцветных. Вперемешку

Лежали тут жаровня и щипцы

Для благовоний, чаши золотые,

Кадильницы, одежды, пояса

И драгоценностей священных груды.

30 С благоговейным страхом отведя

Глаза, я попытался вновь объять

Пространство храма; с потолка резного

Спустившись, взгляд мой перешел к столбам

Суровой, исполинской колоннады,

35 Тянувшейся на север и на юг,

В неведомую тьму, — и к черным створам

Закрытых наглухо ворот восточных,

Рассвет загородивших навсегда.

Затем, на запад обратясь, вдали

40 Увидел я громадного, как туча,

Кумира, и у ног его — уснувший

Алтарь, и мраморные с двух сторон

Подъемы, и бессчетные ступени.

Поспешности стараясь не явить

45 Неподобающей, я к алтарю

Направился и, ближе подойдя,

Служителя заметил у святыни

И отблески высокие огня.

Как в полдень северный знобящий ветер

50 Сменяется затишьем, и цветы,

Под теплыми дождинками оттаяв,

Таким благоуханием, такой

Целебной силой наполняют воздух,

Что даже тот, кто гробу обречен,

55 Утешится, — так жертвенное пламя

Весенний источало аромат,

Веля забыть все, кроме наслажденья;

И из-за белых благовонных струй,

Густых клубов и занавесей дыма

60 Раздался голос: «Если ты не сможешь

Ступени эти одолеть, — умри

Там, где стоишь, на мраморе холодном.

Пройдет немного лет, и плоть твоя,

Дочь праха, в прах рассыплется; истлеют

65 И выветрятся кости; ни следа

Не сохранится здесь, на этих плитах.

Знай, истекает твой последний час;

Во всей Вселенной нет руки, могущей

Перевернуть песочные часы

70 Твоей погибшей жизни, если эта

Смолистая кора на алтаре

Дотлеет прежде, чем сумеешь ты

Подняться на бессмертные ступени».

Я слушал, я смотрел; два чувства сразу

75 Жестоко были ошеломлены

Угрозой этой яростной; казалась

Недостижимой цель; еще горел

Огонь на алтаре, когда внезапно

Меня сотряс — от головы до пят —

80 Озноб, и словно жесткий лед сковал

Те струи, что пульсируют у горла.

Я закричал, и собственный мой крик

Ожег мне уши болью; я напряг

Все силы, чтобы вырваться из хватки

85 Оцепенения, чтобы достичь

Ступени нижней. Медленным, тяжелым,

Смертельно трудным был мой шаг; душил

Меня под сердце подступивший холод;

И, пальцы сжав, я их не ощутил.

90 Должно быть, за мгновенье перед смертью

Коснулся я замерзшею ногой

Ступени, — и почувствовал, коснувшись,

Как жизнь по ней вливается. Легко

Я вверх взошел, как ангелы когда-то

95 По лестнице взлетали приставной

С земли на небо.[196] «Праведная сила! —

Воскликнул я, приблизившись к огню, —

Кто я такой, чтоб так спастись от смерти?

Кто я такой, что снова медлит смерть

100 Прервать мою кощунственную речь?»

Тень отвечала из-под покрывала:

«Узнал ты ныне, что такое смерть

И воскрешенье; слабость победив,

Ты отодвинул миг неотвратимый».

105 «Пророчица благая! — я сказал. —

Рассей, прошу тебя, туман сомненья

В моей душе!» И тень произнесла:

«Знай: посягнуть на эту высоту

Дано лишь тем, кому страданье мира

110 Своим страданьем стало навсегда.

А те, которые на свете ищут

Спокойной гавани, чтоб дни свои

Заспать в бездумье, — если невзначай

Сюда и забредают к алтарю, —

115 Бесследно истлевают у подножья».

«Но разве мало на земле других? —

Спросил я, ободрясь. — Людей, готовых

На смерть за ближнего, принявших в сердце

Всю титаническую муку мира

120 И бескорыстно посвятивших жизнь

Униженным собратьям? Я бы многих

Увидел здесь, — но я стою один».

«Те, о которых ты сказал, живут

Не призраками, — возразил мне голос, —

125 Не слабые мечтатели они;

Им нет чудес вне милого лица,

Нет музыки без радостного смеха.

Прийти сюда они не помышляют;

А ты слабей — и потому пришел.

130 Какая польза миру от тебя

И всех тебе подобных? Ты — лунатик,

Живущий в лихорадочном бреду;

Взгляни на землю: где твоя отрада?

Есть у любого существа свой дом,

135 И даже у того, кто одинок,

И радости бывают, и печали —

Возвышенным ли занят он трудом

Иль низменной заботой, но отдельно

Печаль, отдельно радость. Лишь мечтатель

140 Сам отравляет собственные дни,

Свои грехи с лихвою искупая.

Вот почему, чтоб жребии сравнять,

Тебе подобных допускают часто

В сады, где ты недавно побывал,

145 И в эти храмы; оттого живой

Ты и стоишь пред этим изваяньем».

«Так я за бесполезность предпочтен

И речью благосклонною врачуем

В болезни не постыдной! О, до слез

150 Великодушной тронут я наградой!» —

Воскликнул я, и продолжал: «Молю,

Тень величавая, ответь: ужели

Мир до того оглох, что бесполезны

Ему мелодии? или поэт —

155 Не друг, не врачеватель душ людских

И не мудрец? Что я — ни то, ни это —

Осознаю, как ворон сознает,

Что он — не сокол. Кто же я тогда?

Ты говорила о подобных мне —

160 О ком?» — И тень под белым покрывалом

С такою силою отозвалась,

Что всколыхнулись складки полотна

Над золотой кадильницей, свисавшей

С ее руки. — «О племени сновидцев!

165 Сновидец и поэт — два существа

Различных, это — антиподы в мире.

Один лишь растравляет боль, другой —

Льет примирительный бальзам на раны».

И я вскричал с пророческой тоскою:

170 «О где ты, дальновержец Аполлон?

Вели скорей невидимой чуме,

Вползающей сквозь щели, покарать

Поддельных лириков, бахвалов праздных,

Самовлюбленных, жалких стихоплетов;

175 Пусть тоже смерть вдохну, — зато увижу,

Как все они растянутся в гробах!..

О тень высокая, прошу, поведай:

Где я? Чей это царственный алтарь?

Кому здесь воскуряют благовонья?

180 Какого мощного кумира лик

Крутым уступом мраморных колен

Скрыт от меня? И кто такая ты,

Чей мягкий голос до меня снисходит?

И тень, окутанная покрывалом,

185 Вдруг так заговорила горячо,

Что всколыхнулись складки полотна

Над золотой кадильницей, свисавшей

С ее руки, и голос выдавал

Давно, давно копившиеся слезы:

190 «Заброшенный, печальный этот храм —

Все, что оставила война титанов

С мятежными богами. Этот древний

Колосс, чей лик суровый искажен

Морщинами с тех пор, как он низвергнут, —

195 Сатурна изваянье; я — Монета,[197]

Последняя богиня этих мест,

Где ныне лишь печаль и запустенье»...