В темных глубинах корабельной топки забушевало пламя. Вздыбленные деформированные артефакты казались Т’келлу переломанными пальцами. Языки пламени голодными стервятниками рыскали по бронестеклу, пожирая все, а взамен выплевывая горький едкий дым. Его клубы лишь изредка позволяли увидеть что-либо: оплавившийся, почерневший клинок или осевший остов, не выдержавший колоссального жара печи.

Все горело, и именно Т’келл разжег огонь.

Он глядел вниз со смотровой площадки и плакал.

 Жар пощипывал кожу даже сквозь бронестекло.

— Я словно устроил бойню... — пробормотал он, непроизвольно стискивая пальцами древко громового молота. — Истребил такое великолепие, такую красоту.

В этот момент полномасштабного уничтожения Т’келл остро ощутил жестокое прикосновение поэзии, которую обычно вытесняла из его души логика.

Немногие военачальники могли похвастаться таким безупречным опустошением, а вот он, магистр кузни, ремесленник и творец, совершил это.

Т’келл усмехнулся грустной иронии ситуации.

«Отец Кузни», — напомнил он себе.

— Такое горе, — прошептал он теням, — как будто ты умер еще раз.

Т’келл не был свидетелем гибели примарка, но в своем сердце он знал, что его отец действительно умер.

Говорили, что первым из памяти о недавно умершем стирается голос. Т’келл никогда его не забудет, до самой своей смерти. Последние слова отца врезались в память так же надежно, как почетные шрамы в черную, будто оникс, плоть. Свершилось немыслимое. Остался только пепел.

— Неужели нельзя ничего сберечь, брат?

Он узнал голос Рахза Обека.

В своих раздумьях Т’келл чуть не забыл, что при сожжении творений Вулкана присутствует и Носитель Огня, стоявший рядом с ним на маленькой площадке. Его рельефную броню из зеленого керамита дополнял ярко-красный плащ из шкуры змия. Шлем, пристегнутый ремешком к поясу, венчал темный металлический гребень, деливший его на два равных полушария. Уменьшенная копия гребня — полоска темно-зеленых коротко подстриженных волос — пересекала череп воина. И, как всегда, его лицо хранило суровое выражение. Рахз Обек был стойким как гранит, и это свойство распространялось не только на его действия, но и на эмоции. Заданный им вопрос не содержал ни сожаления, ни просьбы — всего лишь выяснение обстоятельств.

— Этот корабль, где мы находимся, и установленное на нем орудие, — сказал Т’келл, поглядывая на тени под сводчатым потолком. Автоматическая фокусировка его бионического взгляда помогала различать в темноте мельчайшие детали. — И еще пять других артефактов. Всего семь, по одному на каждое из наших царств.

Обек подошел еще на шаг к бронестеклу — единственному, что отделяло его от топки. Прищурив красные глаза, он пытался рассмотреть очертания предметов, которые Т’келлу было поручено уничтожить. Он никогда не видел шедевров Вулкана — даже этот корабль был ему не знаком — и Т’келл решил, что брат-капитаном движет простое любопытство.

В центральной топке «Чаши огня» бушевало адское пламя, красное, как плащ Носителя Огня. Перед его жаром не могло устоять ни одно рукотворное изделие. И Обек, как ни вглядывался, не мог увидеть ничего, кроме почерневшего металла и растущей груды пепла.

— Печально видеть, как сгорают работы отца, но это лучше, чем если бы они попали в руки мятежников.

— Мне он сказал почти то же самое, — ответил Т’келл. — Неудивительно, что он именно тебя поставил во главе... гарнизона.

Обек напрягся от этих слов, чем подтвердил давнишнее подозрение Т’келла. Капитан считал свой пост наказанием, а Прометей, спутник Ноктюрна, где находились космопорт и казармы, — не цитаделью, которую стоило бы защищать ценой жизни, а тюрьмой, где он отбывал пожизненное заключение.

— Хотя, — продолжал Т’келл, не дождавшись ответа, — я догадываюсь, что вы называете себя иначе.

Обек слегка повернулся, и на его драконьих доспехах угрожающе заметались отблески огня.

— Значение имеет лишь одно имя, — после недолгой паузы произнес он.

Т’келл не мог не согласиться:

— Верно.

Огненная буря утихла, оставив только небольшие мерцающие огоньки, рев пламени сменился негромким потрескиванием. Дым затемнил бронестекло, словно стыдясь того, что было сделано. Вернее, уничтожено.

— Ты сказал, что потребуется моя помощь, Отец Кузни? — спросил Обек.

— Таков был его последний приказ перед вылетом к Исствану Пять.

И снова Обек проявил чувства. На этот раз стало заметно, как напряглись его челюсти.

— И как же, по-твоему, я должен поступить?

— Так, как не поступал никогда, — сказал Ткелл. —  Покинуть Прометей.

Занду снился человек, объятый пламенем. Не было видно ни его лица, ни каких-либо отметин на броне, чтобы определить ранг и принадлежность к легиону, но он горел. Вечно.

Сержант уже не помнил, как давно появился в его видениях горящий человек, и тем более не знал, чем это было вызвано. Но огненный кошмар постоянно таился где-то на самом краю сознания и ждал, пока он ослабит защиту, чтобы воплотиться в пламенных ужасах.

Сначала Занду решил, что горящий человек — он сам, и отражение в снах предвещает его собственную гибель. Предчувствие неминуемой смерти появлялось каждый раз вместе с пылающей фигурой, но после нескольких подобных встреч сержант понял, что видение означает кого-то другого, что-то другое, отзвук то ли прошлого, то ли будущего.

Когда воин обратился к капеллану Зау’уллу, тот предположил, что объятый пламенем человек сулит гибель в огне кому-то злобному и жестокому.

Со времен Никейского собора среди них не было ни одного библиария, и Занду не верил, что сам обладает их скрытым потенциалом или какими-то способностями. Точно он знал лишь одно: стоит прикрыть глаза, и тотчас появится человек, охваченный пламенем. Навеки проклятый легионер.

Занду очнулся в лихорадочной испарине. Дыхание облачком пара слетело с губ, несмотря на сильную жару. Это явление, как и сон, тоже не поддавалось объяснениям.

— Милосердный Вулкан, — вздохнул он, еще не избавившись от гнета тяжелых воспоминаний.

Мысленным приказом он выровнял стук сердец.

«Дыши, дыши...»

Не одеваясь, он сквозь мерцающее кольцо жаркой дымки сошел с помоста и прошагал босиком по ковру тлеющих углей. В зале было темно, но Занду неплохо видел и без света. Но кое-что он все же пропустил, и, как только потянулся за доспехом и ножнами с клинком, тишину нарушил голос:

— Мрачные сны, брат Занду?

Он обернулся:

— Обек.

— Они не сказались на твоих рефлексах, Огненный Кулак.

Брат-капитан кивком указал на клинок в руке Занду, инстинктивно выхваченный из ножен.

— И не добавили мне душевного спокойствия, — сказал воин, опустив короткий меч.

Занду улыбнулся, но не удивился, не получив ответной улыбки.

— Возможно, тебе поможет смена обстановки, — посоветовал Обек.

Сержант нахмурился, но его собеседник уже отвернулся.

— Надевай броню, а потом найди меня.

Клинок преодолел защиту сервитора, пронзил его силовой узел и тем самым положил конец дуэли в тренировочной клетке. На полу растекались пятна крови и машинного масла.

Вместо того чтобы вытащить меч, еще дрожащий после сильного удара, Ак’нун Ксен подошел к стойке и снял копье. Оценив заточку в тусклом сиянии натриевого светильника, он сильно стукнул древком в пол тренировочной клетки, чтобы начать следующую схватку.

Навстречу ему, тяжело переваливаясь на сгибающихся назад ногах, вышел очередной сервитор. Его левый верхний придаток быстро развернулся в электрический цеп, начавший потрескивать при активации. Правая конечность заканчивалась усеянной шипами перчаткой, издававшей негромкий гул поступающей энергии.

Ксен поднял копье, занес его назад и произвел бросок. Сервитор успел сделать еще два шага, а затем копье пронзило его внутренние органы, снова закончив дуэль. Затем в ход пошел молот и очередной противник, потом глефа и три разных вида цепного оружия. После девятого поединка Ак’нун почувствовал чье-то присутствие и прекратил тренировку. В свободной тренировочной форме он легко скрестил ноги, уселся на пол спиной к двери клетки и только потом обратился к пришедшему.

— Ты пришел сразиться со мной, брат-капитан? — спросил он. — Пояснишь мне что-нибудь, или я уже научился всему, что мог?

Ксен услышал насмешливое фырканье и сразу понял его смысл. Предостережение.

В ожидании ответа он, стараясь расслабиться, развел плечи и потянулся, чувствуя на спине зуд шрамов.

Его кожу испещряли насечки в форме завитков, игравшие большую роль в языке знаков Ноктюрна. Эти символы были важны для уроженцев вулканического мира, и для его сынов, ставших постлюдьми, они не утратили важности. Ксен заслужил почти все почетные знаки, какие только существовали. Подобными достижениями могли похвастаться немногие воины легиона, как живущие, так и погибшие. Но одного символа недоставало и теперь уже не будет никогда: языка пламени, эмблемы Погребальной стражи Вулкана.

Воспоминание о нем, вернее, о его отсутствии, зажигало в груди Ксена искры гнева. Он понимал, что это недостойное чувство, но избавиться от него не мог. Голос Рахза вернул его к действительности:

— Сколько еще этих существ ты намерен убить, Пламенный Удар?

Тренировочная камера была завалена кибернетическими корпусами и отдельными деталями. Брызги и разводы масла и крови наводили на мысль о батальном полотне. Еще восемнадцать сервиторов с потухшими глазами, без движения, стояли наготове.

— Всех.

Рахз шагнул вперед, попав в поле зрение Ксена. Брат-капитан был в боевом облачении. И даже вооружен — с комбиогнеметом, закрепленным на спине. Он присел и поднял молот, которым Пламенный Удар пробил металлический череп сервитора.

— Тебе что-то надо, брат-капитан? — после недолгой паузы спросил Ксен, не в силах скрыть нетерпения.

Тот положил молот и выпрямился:

— Я могу предложить лучшее применение твоему боевому искусству.

Принесение Клятвы не только не укрепило праведного чувства долга Зау’улла, но еще сильнее взволновало Отца Огня. Даже в реклюзиаме он не смог обрести спокойствия. Пока слуги чистили и смазывали его доспех, он сосредоточился на горечи, переполнявшей разум, и способах избавления от нее. Не помогало ни прикосновение к розарию, ни повторение гимнов вере и стойкости. Он вызвал в памяти наставления Нома Рай’тана, посвященные самопожертвованию и укреплению путем страданий, но ясность не приходила, и груз отчаяния не становился легче.

— Вулкан мертв, — пробормотал он, вызвав испуганные переглядывания слуг, опасавшихся последствий мрачного настроения капеллана.

Броня казалась ему непомерно тяжелой, будто механизмам не хватало энергии, в мышцах появилась боль, воздух в боевом шлеме стал невыносимо душным, и он потянулся дрожащими пальцами к лицевой пластине, имевшей вид черепа.

«Это горе? — гадал он. Или недостаток веры? Как могу я направлять воинов, если мой собственный дух сломлен?»

Зау’улл смотрел перед собой, пока перед ним не возникло татуированное лицо Гор’ога Краска.

— Брат-капеллан?

Отцу Огня потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что Краск обращается к нему. Тот ждал ответа, но Зау’улл не слышал вопроса, только понимал, что его о чем-то спросили. Такая задумчивость стала слишком частой в последнее время.

— Я пришел сюда, в реклюзиам, ради очищения. — Доспех Краска поражал устрашающим великолепием. — Ты говорил, что можешь провести этот обряд над моей броней.

Зау’улл кивнул, с трудом припоминая их разговор:

- Да... Да, конечно. Проходи, брат.

Краск заметно расслабился, прошел вперед и склонил голову перед капелланом. В полном облачении он представлял собой внушительную фигуру, так что Зау’уллу приходилось смотреть на Огненного Змия снизу вверх.

Зау’улл прогнал слуг, радуясь поводу избавиться от их назойливого внимания, и приступил к ритуалу, но ему самому молитвы казались неискренними.

Так и было.

Отец Огня говорил о Вулкане, о его возвращении к горе и победе над смертью.

— Он с нами, брат-капеллан? — с благоговейной надеждой спросил Краск.

— Да.

— Ты ведь из игниаксов?

— Верно, брат.

— И ты еще видишь примарха?

Зау’улл помолчал, понимая, что оставшиеся в живых сыны Вулкана отчаянно нуждаются в надежде как в средстве излечения от духовных ран. До него доходили разговоры о воскрешении. Больше, легионеру из самих Погребальных стражей чудом удалось преодолеть шторм и вернуться домой вместе с телом примарха. Перед самой атакой предателей Рай’тан сказал: Артелл Нумеон клянется, что Вулкан не погиб. Но чуда не произошло. Вулкан остался мертвым, его тело рассыпалось пеплом, как и надежда о его возрождении. Тяжкий удар, один из многих, что привели Зау’улла к этому кризису.

Ничего этого он не стал говорить Краску.

— Я все еще вижу примарха, — вместо этого сказал он. — Он всегда с нами.

По окончании ритуала Виверн поднял голову и заметил, что Зау’улл смотрит на окутанный тенью альков.

— Он сейчас здесь?

— Да.

— Вулкан жив, — прошептал Краск.

После Исствана эти слова стали настоящим боевым кличем и символом веры, дошедшим и до Ноктюрна. А в последние дни — для кого-то месяцы — они стали признанием обратного и мрачным заявлением о жизни примарха в его сынах кузни.

— Да, — негромко ответил Зау’улл, — Вулкан жив.

Но Краск покинул реклюзиам, оставив капеллана наедине с его мыслями, а Зау’улл так ничего и не увидел в темном алькове.

Оставшись один, он снял шлем, судорожно вздохнул и сердито заворчал на вернувшуюся служанку. Жалкая женщина вздрогнула и съежилась от видимого недовольства капеллана, и тот мгновенно раскаялся. Зау’улл уже протянул руку, намереваясь принести извинения, как вдруг увидел в тонких руках служанки свиток.

— Что это?

— Послание г-господина Обека.

Брат-капитан редко прибегал к формальностям.

Зау’улл, больше не обращая внимания на женщину, отступившую в тень, погрузился в чтение свитка. Дойдя до конца, он прищурил глаза:

— Что же ты задумал, Обек?

Зеб’ду Варр смотрел, как горит Ноктюрн.

И ему это нравилось.

Из Зала Бдения на спутнике Прометей открывался великолепный вид на планету внизу. Сооружение из обсидианового бронестекла могло выдержать бортовой залп крейсера и даже обстрел звездного форта. Несокрушимый объект обеспечивал лучшие возможности для наблюдения, чем любая сторожевая башня. Со своего места в бастионе, вращавшемся на орбите Ноктюрна, Варр следил за миром, проплывавшим внизу с удивительной неторопливостью.

Настали Времена Испытаний, когда мир проявил свою ярость, и его народ страдал, умирал, но все же выживал...

Валы пирокластических потоков, словно цунами, перекатывались по поверхности, а на их фоне расцветали далекие вспышки вулканических извержений. Каждое новое извержение сопровождалось гигантским выбросом дыма, поднимавшимся к небу, а затем превращавшимся в перламутрово-белый купол с неровным серым венцом из копоти и пепла.

Варр пристально наблюдал за взрывами в кальдере и представлял себе грохот, поскольку великолепное зрелище разворачивалось перед ним без звука. Он также представлял и нескончаемые пожары... запах дыма, едкий привкус пепла во рту, почти непереносимый жар. При виде огненной стихии Варру приходилось сдерживать острое желание разжечь собственный пожар. Другие воины легиона разделяли его страсть к огню, но ни один из них не был настолько одержим.

— Прекрасно... — прошептал он, придвинувшись ближе и уловив взглядом собственное отражение в стекле.

С лица, испещренного грубыми шрамами, тлеющими угольками смотрели полные жажды глаза. Кожа загрубела от ожогов. Губы сгорели почти полностью, их почти не было заметно. Череп, лишенный большей части покрова, топорщился редкими жесткими пучками волос, уцелевших между самостоятельно нанесенных рубцов.

Варр знал, что выглядит ужасно, но принимал это как последствие своего призвания. Единственное, о чем он сейчас жалел, — об отсутствии привычных огнеметов, и его пальцы самопроизвольно сжимались и разжимались, словно закрепляя кинетическую память.

— Я вижу тебя, — обратился он к пламенеющему аду. — Я вижу тебя, отец.

Его ждал брат-капитан Обек, но Варр должен был пережить этот момент, должен был увидеть, как горит Ноктюрн, как делал всегда во Времена Испытаний, хотя это никогда не утоляло его жажду.