Призна́ем честно следующую великую истину: для имущих существует только одна несомненная обязанность – именно отказаться от того, чем они владеют, и стать в положение массы, у которой нет ничего. Для каждой незатемненной совести очевидно, что нет в жизни другой более настоятельной обязанности, но в то же время мы все признаём, что исполнить эту обязанность нет возможности по отсутствию решимости. Впрочем, в героической истории обязанностей, даже в эпохи наиболее пламенные, даже в первые века христианства, и во всех религиозных орденах, специально преследовавших идеал нищеты, эта обязанность одна из всех не исполнялась до конца. Поэтому, говоря о наших второстепенных обязанностях, не следует забывать, что главная из них была сознательно устранена и обойдена. Пусть же эта истина всегда будет у нас перед глазами. Не забудем, что мы говорим, находясь в ее тени, и что наши шаги, наиболее смелые и крайние, никогда не приведут нас к точке, откуда, в сущности, мы должны были бы исходить.

Так как речь идет, кажется, об абсолютной невозможности, по поводу которой было бы праздным предаваться удивлению, то следует принять человеческую природу такой, какой она нам представляется. Станем искать на других дорогах, минуя единственно прямую, по которой у нас нет сил идти, то, что в ожидании этой силы могло бы питать нашу совесть. Не говоря уже о великом вопросе, существуют еще два-три вопроса меньшего значения, которые возникают беспрестанно в сердцах людей с добрыми намерениями. Как следует поступать при настоящем положении нашего общества? Следует ли a priori систематически становиться на сторону тех, которые хотят уничтожить это общество, или же тех, которые пытаются сохранить его равновесие? Не благоразумнее ли, наконец, не связывать наперед своего выбора, а попеременно защищать то, что кажется полезным и своевременным у той и другой партии? Несомненно, что искренняя совесть в таком решении вопроса найдет средство удовлетворить свою жажду деятельности и усыпить свои угрызения. Вот почему, прежде чем сделать этот выбор, обязательный теперь для каждой честной мысли, не бесполезно взвесить все доводы за и против с большею простотой, чем это делается обыкновенно и чем это мог бы сделать бесстрастный обитатель какой-нибудь соседней планеты.

Не станем обсуждать все обычные возражения, остановимся лишь на тех, которые могут быть серьезно защищаемы. Прежде всего мы встречаемся с наиболее древним из них, утверждающим, что неравенство неизбежно, будучи согласно с законами природы. Возражение это по существу верно, но человеческий род, по всей вероятности, кажется созданным для того, чтобы подняться над некоторыми законами природы. Если бы люди отказались преодолевать многие из этих законов, самое их существование подверглось бы опасности. Человеческой природе подобает подчиниться иным законам, отличным от закона его животной природы и т. д. Впрочем, возражение это издавна причислено к тем, принцип которых не может быть доказуем и привел бы к избиению слабых, больных, стариков и т. д.

Утверждают затем, что для ускорения торжества справедливости полезно, чтобы лучшие из нас не сложили преждевременно с себя доспехов, из которых наиболее действительными следует признать богатство и досуг. Таким образом необходимость великой жертвы не отрицается, а сомнению подвергается лишь ее своевременность. Да будет так. Но под условием, чтобы мы согласились считать эти богатства и этот досуг нужными только в целях борьбы за скорейшее наступление справедливости. Другое консервативное возражение, достойное внимания, утверждает, что так как первая обязанность человека – избегать насилия и пролития крови, то необходимо, чтобы общественная эволюция совершалась не слишком быстро, чтобы она медленно назревала, что следует замедлять ее ход в ожидании, пока масса народная просветится и постепенно, без опасных скачков, созреет для свободы и для пользования благами, которые в настоящую минуту дали бы волю ее худшим инстинктам. И это возражение верно, однако было бы любопытно вычислить, – так как путь к добру ведет через зло, – когда совершается больше зла, при быстрой ли, радикальной и кровавой революции, или же при медленной эволюции? Следовало бы спросить себя, не выгоднее ли действовать с большей быстротой, ибо в последнем счете возможно, что молчаливые страдания тех, которые ожидают под господством несправедливости, значительнее тех страданий, которые в течение нескольких недель или месяцев предстоит вынести нынешним привилегированным классам. Охотно забывают, что палачи нищеты менее кричащи, менее эффектны, но гораздо многочисленнее, жесточе и деятельнее, нежели палачи самых жестоких революций.

Наконец вот последний, быть может, наиболее тревожный аргумент: человечество, говорят нам, вот уже более столетия как переживает наиболее плодотворные, полные побед и, вероятно, климактерические годы своей судьбы. Судя по прошлому, человечество вступает в решительную фазу своего развития. По некоторым признакам можно думать, что оно близко от своего апогея. Оно проходит через период вдохновений, с которым ни один из прежних периодов не может быть исторически сравниваем. Возможно, что только одно последнее усилие, один луч света, который объединит или подчеркнет все открытия, все рассеянные доныне или недовершенные интуиции, отделяет нас от великих тайн. Человечество приступило к задачам, решение которых наперекор нашему наследственному врагу, т. е. великому Неведомому во вселенной, по всей вероятности, сделает бесполезными все жертвы, которых ныне справедливость требует от людей. Не опасно ли остановить этот полет, смутить этот драгоценный, ненадежный, наивысший миг? Если даже допустить, что приобретенные доныне знания уже не смогут затеряться, как это случалось при прежних потрясениях, все же можно опасаться, что огромная разрушительная работа, требуемая в интересах справедливости, положит резкий конец этому счастливому периоду, и что сомнительно, возобновится ли он скоро, так как законы, управляющие вдохновением гения рода, так же капризны и неустойчивы, как законы, управляющие гением индивидуума. Этот аргумент, как я уже сказал, наиболее тревожный изо всех. Но нет сомнения, что он придает слишком много значения опасности, довольно неопределенной. К тому же этот короткий перерыв в человеческих победах может быть вознагражден с лишком. В состоянии ли мы предвидеть, что произойдет, когда все человечество примет участие в интеллектуальном труде, исключительно присущем нашему роду? В настоящее время едва ли один из ста тысяч мозгов находится в условиях, вполне благоприятных для его деятельности. В настоящее время происходит чудовищное расточение духовных сил. Наверху общества праздность усыпляет столько же умственной энергии, сколько на нижних ступенях заглушается избытком ручного труда. Нет спора, когда всем будет дано участвовать в задаче, предоставленной теперь немногим избранникам случая, человечество во много тысяч раз увеличит шансы на достижение своей великой мистической цели.

Вот, на мой взгляд, самые важные доводы за и против, самые разумные аргументы, которые могут приводить все те, кто не очень спешит с решением вопроса. А посреди этих рассуждений высится огромный утес общественной несправедливости. Бесполезно выступать в его защиту. Он угнетает совесть, ограничивает разум. Поэтому не может быть речи о том, чтобы сохранить его в целости. Можно лишь просить тех, кто желает его ниспровергнуть, потерпеть несколько лет для того, чтобы можно было очистить окрестные места и чтобы его падение повлекло за собою как можно меньше несчастий. Следует ли согласиться на такую отсрочку? И среди мотивов, побуждающих спешить или медлить, какой выбор сделают наиболее искренние и честные люди?

Доводы, требующие отсрочки на несколько лет, кажутся ли они вам достаточно убедительными? Они довольно непрочны, но справедливо ли осуждать их, не взглянув на проблему с точки зрения, возвышающейся над чистым разумом? Эту точку зрения следует отыскивать постоянно, когда речь идет о вопросах, выходящих за пределы человеческого опыта. Можно, например, с большим основанием утверждать, что выбор не должен быть одинаков для всех. Род, которому, вероятно, присуще бесконечное сознание своих судеб, недоступное отдельному индивидууму, мог бы с большой мудростью распределить между людьми роли, которые им подобает разыграть в великой драме его эволюции. Причины, не всегда нам понятные, требуют, без сомнения, чтобы род прогрессировал медленно. Вот почему огромная масса его тела привязывает его к прошлому и к настоящему, и весьма честные и разумные индивидуумы могут находиться среди этой массы, равно как другие, совершенно посредственные, могут легко выйти из нее. Вполне безразлично, на чьей стороне будет находиться удовлетворение или недовольство – на стороне ли тени или света? В большинстве случаев это скорее вопрос предопределения и распределения ролей, чем внутреннего суждения. Как бы то ни было, для нас, разуму которых открылась слабость аргументов прошлого, это могло бы послужить лишь новым мотивом для нетерпения, мотивом, в силе которого нельзя сомневаться. Таким образом, достаточно, чтобы сегодняшний день не удовлетворил нас, для того, чтобы мы были, так сказать, органически обязаны уничтожить все, что его поддерживает, и тем подготовить наступление завтрашнего дня. Даже если бы мы отчетливо видели все неудобства и опасности слишком быстрой эволюции, тем не менее мы должны были бы пренебречь всяким терпением и осмотрительностью для того, чтобы верно выполнить функцию, предназначенную нам гением рода. В атмосфере общественности мы представляем собою кислород, и если мы будем вести себя, как инертный азот, то мы совершим измену против миссии, доверенной нам природой, а такая измена, в порядке возможных преступлений, явилась бы самым тяжким и непростительным из всех. Нас не должны смущать последствия, иногда досадные, нашей поспешности; такого раздумья нет в нашей роли, и считаться с ними значило бы прибавить от себя неверные слова, которых нет в подлинном тексте, продиктованном нам природой. Человечество избрало нас для того, чтобы мы первые возвестили о светиле, поднимающемся на горизонте. Оно распределяет свои силы, как ему кажется удобным. На каждом из перекрестков дороги, ведущей к будущему, оно выставило по десяти тысяч людей против каждого из нас для того, чтобы охранять проход; поэтому не станем опасаться, что наиболее прекрасные башни былого могут остаться без достаточной охраны. По своей природе мы склонны к тому, чтобы слишком мешкать и предаваться чувствительности над неизбежными руинами. И в этом наша величайшая вина. Самое меньшее, что могут делать наиболее робкие из нас, – а они уже весьма близки от измены, – это не прибавлять лишнего груза к огромной мертвой тяжести, которую влачит сама природа. Но другие да повинуются слепо призыву внутренней силы, которая толкает их вперед. Даже если разум их не оправдает ни одной из крайних мер, в которых они принимают участие, пусть они действуют и надеются наперекор своему разуму, ибо вследствие притяжения земли постоянно следует целиться несколько выше той мишени, в которую желаешь попасть.

Не нужно опасаться того, что мы будем увлечены слишком далеко; пусть никакое размышление, как бы оно ни было верно, не остановит и не ослабит нашего порыва. Наши грядущие излишества необходимы для равновесия жизни. Довольно вокруг нас людей, которых исключительная обязанность и точная миссия заключается в том, чтобы тушить огни, зажигаемые нами. Будем стремиться к самым отдаленным пределам наших мыслей, наших надежд и нашей справедливости. Не станем повторять себе, что подобные усилия достойны лишь лучших из нас. Это неправда. Самые смиренные между нами, те, которые предчувствуют непонятную им самим зарю, должны ожидать ее на вершине своей собственной души. Их присутствие на этих посредствующих вершинах наполнит живою материей опасный промежуток, разделяющий первых от последних, и поддержит необходимые сообщения между авангардом и массой армии.

Подумаем о великом незримом корабле, который уносит в вечности наши человеческие судьбы. Наподобие кораблей наших ограниченных океанов, и у него есть свои паруса и свой балласт. Если мы боимся, что при выходе из гавани его будет качать боковой или килевой качкой, то отсюда не следует, что нужно увеличить вес его балласта, снеся в глубину трюма его прекрасные белые паруса. Они были вытканы не для того, чтобы покрываться плесенью в темноте наряду с дорожными камнями. Балласт можно найти повсюду. Все булыжники порта, весь прибрежный песок годен на то. Но паруса редки и драгоценны. Их место не в потемках трюма, а среди света высоких мачт, где они вбирают в себя дыхание пространств.

Не станем повторять, что лучшая истина обретается в чувстве меры, в золотой середине. Это было бы, может быть, верно, если бы чувства и надежды большинства людей не были слишком низки. Вот почему необходимо, чтобы мысли и надежды других были выше, чем этого требует благоразумие. Золотая середина сегодняшнего дня завтра будет признана чем-то бесчеловечным. В случайной, прочитанной мною старинной фламандской хронике Марка ван-Варневика я нахожу любопытный образчик подобного мнения, продиктованного благоразумием, или, вернее, здравым смыслом, чувством меры. Марк ван-Варневик был богатый гентский буржуа, образованный и мудрый. Он оставил нам подробный дневник всех происшествий, случившихся в его родном городе с 1566 по 1568 г., т. е. от первого безумного порыва иконокластов до ужасной репрессии герцога Альбы. В этом подлинном и сочном рассказе достойны удивления не столько живые краски повествования и живописная точность мельчайших подробностей в описаниях повешений, сожигания на костре, пыток, возмущений, битв, проповедей, описаниях, напоминающих картины Брегеля, сколько ясное, невозмутимое беспристрастие самого рассказчика. Будучи ревностным католиком, он с одинаковой умеренностью порицает излишества реформатов и испанцев. Он, по преимуществу, нелицеприятный, справедливый судья. Он является самым совершенным носителем наивысшей практической умеренной мудрости, наилучших намерений, самой разумной и здоровой гуманности, наиболее уравновешенной и просвещенной снисходительности и жалости своего времени. Он иногда позволяет себе выражать сожаление по поводу того, что столько казней оказались необходимыми. Не решаясь открыто поддерживать столь парадоксальное мнение, он внутренно склоняется к тому, что, быть может, вовсе не необходимо сожигать такое великое множество еретиков. Но он ни одной минуты не задумывался о том, не лучше ли было бы вовсе никого не сожигать. Такая мысль казалась столь необычайной, она находилась на такой крайней точке человеческого мышления, что даже никогда не приходила ему в голову, что ни разу не показывалась на горизонте или на вершинах сознания его эпохи. Между тем такое мнение является скромной золотой серединой сегодняшнего дня. Не происходит ли то же самое в настоящую минуту со всеми неразрешимыми вопросами, касающимися брака, любви, религии, власти, войны, справедливости и т. д.? Не достаточно ли долго жило человечество для того, чтобы наконец убедиться, что истина всегда на стороне идеи самой крайней, т. е. самой высокой, обитающей на вершине сознания? В настоящую минуту мнение, наиболее благоразумное в области социального вопроса, убеждает нас напрячь все усилия к тому, чтобы мало-помалу уменьшить неизбежное неравенство и распределить более равномерно счастье жизни. Крайнее же мнение требует немедленного всеобщего раздела имуществ, полного уничтожения собственности, обязательного труда и т. д. Мы еще не знаем, как будут осуществлены эти требования, но уже и теперь очевидно, что благодаря самым обыкновенным обстоятельствам они со временем покажутся столь же естественными, как в свое время показалось уничтожение права старшинства или привилегий знати. В подобных вопросах, соразмерных с жизнью всего рода, а не отдельного племени или индивидуума, не следует довольствоваться опытом истории. Утверждения и отрицания истории движутся лишь в ограниченном круге. Истина здесь всего чаще находится не на стороне разума, обращенного всегда к прошлому, а на стороне воображения, которое видит дальше будущего.

Пусть же наш разум делает усилие, чтобы подняться выше опыта. Молодым людям это дается легко, но полезно, чтобы и зрелый возраст, и старость научились подниматься над лучезарным невежеством своей молодости. По мере того как протекают годы, мы должны оградить себя от опасностей, которым подвергается наша доверчивость от близости огромного числа злых людей, которых мы встречаем. Невзирая ни на что, постараемся действовать, любить и надеяться так, как будто мы были окружены идеальным человечеством. Идеал этого не что иное, как реальность, только более обширная, нежели та, которую мы видим вокруг себя. Заблуждения отдельных людей нисколько не искажают всеобщей чистоты и невинности, подобно тому как поверхностные волны, созерцаемые с известной высоты, по словам воздухоплавателей, нисколько не смущают глубокой прозрачности моря.

Будем послушны лишь тому опыту, который толкает нас вперед. Он всегда возвышеннее того, который удерживает нас на месте или отбрасывает назад. Отринем все советы прошлого, которые не обращают нас к будущему. Эту истину поняли, и, может быть, первый раз в истории, некоторые деятели французской революции, и вот почему эта революция создала так много великого и длительного. В нашем вопросе этот опыт учит нас тому, что и отличие от правила, наблюдаемого в будничной жизни, прежде всего следует разрушать. Во всяком общественном прогрессе великий и наиболее трудный подвиг заключается в разрушении прошлого. Нам нечего помышлять о том, что мы воздвигнем на месте руин. Сила вещей и сама жизнь позаботятся о новом здании. Они даже слишком торопятся строить, и нам вовсе не следует помогать им в их поспешном труде. Поэтому, не размышляя, разовьем до конца наши разрушительные силы. Девять десятых тяжести наших ударов затеряются среди косной массы подобно тому, как самый тяжелый удар молота расходится по большому камню и становится почти нечувствительным для руки ребенка, поддерживающего этот камень.

И не станем опасаться того, что мы можем идти слишком быстро. Если в известные часы кажется, что мы опасно перескакиваем через этапы, то это делается лишь для того, чтобы уравновесить неоправдываемое запаздывание и наверстать время, потерянное в бездеятельные века. В эти промежутки неподвижности эволюция нашей вселенной продолжается. И необходимо, без сомнения, чтобы человечество находилось в определенной точке своего восхождения как раз в момент такого-то звездного феномена или такого-то темного кризиса, переживаемого земным шаром, или даже рождения известного человека. Обо всем этом решает инстинкт рода, обо всем этом говорит его судьба, и если этот инстинкт или судьба ошибаются, то не нам подобает вмешаться в дело, ибо тут прекращается всякий контроль. Тут мы стоим на крайней и высшей точке нашего бытия, и над нами уже нет никакой силы, которая могла бы исправить нашу ошибку.