Дым натекал в овраг сизыми струйками. Воздух, наполненный гарью, обжигал иссушенное горло. Инок^* Евстратий закрыл глаза, тяжело привалился к песчаному откосу. Саднили руки, натёртые волосяным арканом. Кровоточила спина, исполосованная бичом. В прикрытых глазах жёлтым пятном всё ещё расплывался круп вёрткого половецкого коня, за которым его связанным тащили три дня. Молодое, ещё недавно крепкое тело юноши обмякло. Евстратий забылся.

Очнулся он от чьего-то прикосновения. Вздрогнул. Хотел вырваться. Бежать.

– Не рвись, богатырь, дай раны перевязать, – услышал он мягкий женский голос и открыл глаза, огляделся.

Он лежал на моховой подстилке в низкой полутёмной землянке. Сухая сосновая лучина^*, воткнутая прямо в глиняную стену, озаряла лица окружающих его людей. Женщина, не то старуха, не то молодуха в повязанном по самые брови чёрном платке. Суровый старик с розовым, едва зажившим шрамом, змеившимся под самым глазом. Русые ребятишки, похожие один на другого, как опята.

– Где я? – слабо вымолвил Евстратий.

– А слыхал такой городок Неятин? – просипел старик. – Вот он самый и есть. Две землянки да народу, что в горсти мёду. Пожгли всё, порушили, порубили проклятые. Ты-то сам откуда?

– Из полона я. Взяли нас по многим селам, по большим городам и малым. Гнали, что твой скот. Ни пить, ни есть не давали. Даже мёртвых на арканах^* за конями волокли, не отвязывали. Я, может, один из всего полона и жив остался. Зубами аркан перегрыз. Конский волос, он, как железо. Все зубы стёр. Как старик теперь.

И Евстратий улыбнулся щербатым ртом.

– Ой, беда на землю нашу пришла. Беда неизбывная, – запричитала женщина. – Никак от неё не схоронишься, не спрячешься.

– Прятаться нам не пристало, – оборвал её старик. – Не хорониться по щелям надо, а всем миром на ворога навалиться. И Киеву. И Чернигову. И Владимиру. Всей землёй Русской. Кабы князья плечом к плечу вместе встали, давно бы половцы шелудивые побиты были.

Старик крепко стукнул клюкой об пол. Шрам его, бегущий ото лба под белую бороду, побагровел.

– Вот что, инок, – сказал старик, – иди в Киев. Надо народ собирать.

Евстратий послушно поднялся. Опёрся рукой о стену.

– Стой, и я с тобой пойду. Слаб ты ещё. Да и слово твоё не такое крепкое.

В Киеве на торгу^* гомонило вече^*. Тесно стояли здесь кузнецы и медники^*, гончары и бондари^*, плотники и тележники. Всякий слово хотел сказать, свою правду выкрикнуть.

– Половцев, что деревьев в лесу! Разве их одолеешь?

– Полчища несметные. Может, данью откупимся?

– А и нас немало.

– Что ж мы, смерды^* да простой люд можем? На то дружина есть.

– А каждый князь свою дружину в своей земле держит.

– Все князья один на другого ходят, усобицы сеют. А нас на погибель, на полон оставляют. Вон глядите, инок от половцев утёк. Что с ним поганые сделали.

Евстратия вытолкнули вперёд. Он растерянно озирался, ссутулился. Сквозь рваную рубаху проглядывало почерневшее от побоев и запекшейся крови тело.

– Скажи, скажи, инок!

Евстратий хотел что-то сказать, но вдруг махнул рукой и затрясся в беззвучном плаче. Тогда старик, что стоял с ним, отстранил Евстратия своей тяжёлой клюкой, вступил на широкую мясницкую колоду^*, стоявшую тут же, на торгу.

– Смотри, – громко прошептал кто-то, – лицо иссечено.

– Да, шрам кривой. Небось от половецкой сабли след, – откликнулся сосед.

Старик медленно оглядел вече.

– Братья, – сипло сказал он, но голос его в тишине долетел до самых дальних. – Братья киевляне, беда на землю нашу пришла. До одних докатилась уже. Над другими чёрной тучей нависла. Половцы, что саранча, в одном месте людей побьют, города пожгут, в другое налетят. Никому спасенья не будет. Всю Русь скликать надо на поганых. Коли у князей дружины недостанет, мы, смерды, встанем. С кольём и рогатиной.

Тут зашумело вече. Люди, не сговариваясь, повалили с торга. Гудящая толпа надвинулась на княжеские хоромы.

Вышел к народу Святополк, князь киевский. И услышал:

– Рассеялись половцы по нашей земле!

– Ай, не ведаешь, князь?

– Биться надо с ними, княже!

– Дай нам, князь, оружия и коней!

– Дай нам, княже!..

– Биться будем!..