— Всё на свете из чего-нибудь да сделано. Карандаш, например, — это немного дерева и чуть-чуть графита. Или ореховый торт. Это чуть-чуть толченых сухарей, много толченых орехов и очень много крема. Но если вам вздумается объяснить, что такое восточный базар, забудьте такие слова, как «чуть-чуть» или «много». Они вам не понадобятся! Потому что восточный базар — это море. Море людей и море вещей. Море живности и море съестного. Море красок, море запахов, море звуков…

Так разглагольствовал Фило, пробираясь вслед за Мате сквозь пеструю галдящую толпу городского торжища.

Мате поморщился. Уж эти филологи! Их хлебом не корми — дай поговорить красиво.

— Про хлеб — это вы правильно, — согласился Фило, пожирая глазами лотки, заваленные снедью. — Питаться хлебом, когда кругом такая пропасть вкусного? Смешно!

— Кому смешно, а кому грустно, — проворчал Мате. — Одиннадцатый век на исходе: тысяча девяносто второй год! А мы только и делаем, что таскаемся по базарам. У меня от них так в глазах рябит, что я не в состоянии отличить один город от другого. Кстати, где мы сейчас?

— В Исфаха́не, разумеется.

— А не в Самарканде?

Фило укоризненно вздохнул: можно ли быть таким беспамятным? В Самарканде они уже были. И в Бухаре, и в Нишапуре, и в Ме́рве…

— Да, — усмехнулся Мате, — городов здесь хватает. Вот Хайямов что-то не видно.

— За двумя Хайямами погонишься — ни одного не поймаешь.

— В особенности если искать их на базаре.

— Э, не скажите! Думаете, сюда идут только затем, чтобы продать или купить? Ничуть не бывало. Восточный базар — это, если хотите, целый комбинат бытового, да и не только бытового обслуживания. Тут вам и поликлиника, и аптека, и банк, и цирк, и художественный салон, и лавка поэтов, и дом ученых, и клуб деловых встреч… Здесь вам вправят вывихнутый сустав, отворят кровь, вырвут зуб, снабдят целебными травами. Здесь вас побреют, здесь вам удалят мозоль. Здесь вы услышите неторопливую беседу бородатых мудрецов, посмеетесь метким шуткам местного острослова. Здесь вы можете отдохнуть, сыграть партию в шахматы или в нарды. Здесь вас ублажат музыкой и усладят стихами. Здесь вы увидите факира, глотающего огонь и отточенные клинки. Здесь перед вами выступят акробаты, складывающиеся наподобие перочинного ножа… Но это не всё. Средневековый восточный базар заменяет населению и радио, и телевидение, и правительственную газету. Здесь оглашаются указы, обсуждаются городские новости, дворцовые происшествия. На базаре, наконец, встречаются торговые люди чуть не со всех концов света.

— Так уж и со всех! — усомнился Мате.

— Конечно. Не забывайте, что конец одиннадцатого века — это время наивысшего расцвета сельджукской империи…

— Постойте, — перебил Мате, — сельджуки, если не ошибаюсь, — это тюрки…

— Вот-вот. Одно из тюркских племен. Постепенно вытеснило с территории Ирана господствовавших здесь арабов. Сельджукам подчинено огромное пространство: от Китая до Средиземного моря, от Кавказа до Йемена. Можете себе представить, какая оживленная здесь идет торговля! В ней участвует целая торговая армия. И всё ее разноплеменное, разноязыкое воинство встречается прежде всего на базарах. В этом смысле восточный базар, пожалуй, напоминает хаджж…

Мате потер лоб. Хаджж… Кажется, это паломничество…

— …в Ме́кку, — подсказал Фило. — В Мекке родился пророк Мухамме́д[1], и, по обычаю, каждый состоятельный мусульманин обязан хоть раз в жизни совершить хаджж.

— Но при чем тут базар? Что у него общего с ходжением… то есть с хождением по святым местам?

— Только то, что на пути в Мекку, как и на базарах, собираются мусульмане со всего света. Здесь происходят дорожные встречи, завязываются знакомства, возникают новые торговые связи. Тут обмениваются самыми разнообразными сведениями, в том числе научными, узнают о новых книгах… Кроме того, для паломников составляются путевые справочники — конечно, примитивные, но, помимо служебных сведений, в них вкрапливаются описания попутных местностей и народов. Описания эти будут становиться всё подробнее, постепенно приобретут самостоятельное значение и в конце концов приведут к возникновению нового литературного жанра. Благодаря им появится на свет обширная географическая литература…

— Диалектика! — вздохнул Мате. — Хаджж как обычай религиозный — явление бесспорно отрицательное. А вот поди ж ты…

— Да, — засмеялся Фило, — как говаривал Козьма́ Прутко́в[2], и терпенти́н на что-нибудь полезен…

Мате с интересом уставился на человека в высокой шапке.

— Взгляните-ка, Фило, вот так колпак!

— Парфя́нский, — сразу определил тот. — Помните, у Пушкина? «Узнаю коней ретивых по их выжженным таврам, узнаю парфян кичливых по высоким клобукам…» Кстати, знаете вы, что Хорасан — родина наших Хайямов — был в древности центром Парфянского государства?

— К сожалению, нет, — сказал Мате. — Зато наверняка знаю, что судьба свела меня с человеком сведущим и умным.

— Взаимно, взаимно, — любезно осклабился Фило. — У Хайяма есть на сей счет прекрасные стихи. Хотите послушать?

— А они длинные?

— Побойтесь бога! По-моему, даже грудные младенцы знают, что Хайям писал четверостишия. Между прочим, по-персидски «четверостишие» — «рубаи́».

Мате обреченно вздохнул: рубаи так рубаи. Не в том суть. Главное, что стихи, как он понял, о преимуществе дружбы с умным человеком. Вместо ответа Фило отчеканил с видимым удовольствием:

— Ну как?

Мате растерялся. Он с изумлением заметил, что четверостишие очень ему понравилось, но сознаться в этом не желал из упрямства. К счастью, упрямства в нем было все-таки меньше, чем прямоты.

— Поразительно! — произнес он после недолгой борьбы с самим собой. — Какая краткость и какая точность! Это напоминает изящную математическую формулу.

С его стороны это была высшая похвала, но Фило она озадачила: формула — и вдруг изящная?

— А вы, разумеется, считаете, что изящным может быть только произведение искусства, — напустился на него Мате, снова обретая всю свою язвительность. — Где вам понять, что и формула может быть многословной и краткой, неуклюжей и отточенной, путаной и прозрачной, тяжеловесной и воздушной! Где вам знать, что есть формулы стройные, а есть хромые, совсем как стихи; мелкие и глубокие — как мысли; узкие и всеобъемлющие — как духовный кругозор… Клянусь решетом Эратосфена, формулой можно выразить всё! Да, да, всё, и по-разному. И пожалуйста, не возражайте. Иначе вы заставите меня пожалеть, что я назвал вас умным человеком.

Но Фило не собирался возражать. Он вдруг закрыл глаза и стал медленно поводить носом.

— О боги, какое благоухание! Интересно, чем это пахнет?

— Прозрейте и посмотрите направо, — насмешливо посоветовал Мате.

Фило посмотрел и замер: в нескольких шагах от него на низкой жаровне лежала стопка румяных масленистых лепешек. Рядом на корточках восседал их владелец и привычно выпевал: «А вот лепешки, сдобные лепешки! С пылу, с жару, по дирхе́му[3] за пару!»

— Есть у нас дирхем, Мате?

Тот подбросил на ладони несколько полтинников выпуска 1965 года. Фило нетерпеливо облизнулся.

— Что же делать?

— Обменять полтинники на дирхемы, что же еще? Где-то была тут лавчонка менялы…