Тысяча шестьсот шестьдесят… Впрочем, к чему излишняя точность в повествовании столь фантастическом? Начнем лучше так: вторая половина семнадцатого столетия. Весенний день близок к концу. Заходящее солнце освещает островерхие кровли Парижа, заставляя жарко вспыхивать побуревшую черепицу.
Солнце делает свое дело. Лучи его с тем же ласковым равнодушием заглядывают и в зеркальные стекла богатых особняков, и в убогие оконца мансард, где ютятся бедные цветочницы и голодные поэты…
Последуем за солнцем и тоже заглянем в одну такую пыльную чердачную каморку со скошенным, затянутым паутиной потолком. Заглянем — и удивимся: каким ветром занесло сюда двух этих щеголей? Что им тут надо?
Один из них — длинный и тощий — примостился на ручке старого кресла и сидит там, как петух на насесте, поджав ноги в атласных, отороченных кружевами панталонах. Другой — круглый и приземистый, в пышном светлокудром парике и голубого бархата кафтане — топчется посреди комнаты, что-то напевая и старательно выписывая ногами замысловатые фигуры.
— Послушайте, — говорит первый, насмешливо поблескивая острыми глазками, — долго это будет продолжаться?
— Что именно? — вежливо осведомляется второй, не прерывая своего занятия.
— То, что выделывают ваши нижние конечности.
— У нас во Франции это называется менуэтом.
Первый отвечает коротким язвительным кивком.
— Благодарю за разъяснение. Не скажете ли заодно, как называется У НАС ВО ФРАНЦИИ кружевная слюнявка у меня под подбородком?
Второй сердито всплескивает короткими ручками. Слюнявка?! Чушь, чушь и в третий раз чушь! Пора бы запомнить, что это жабо́.
— Очень может быть, — соглашается первый, — но при чем тут я?
— То есть как при чем? — окончательно выходит из себя второй. — Да вы понимаете, где мы находимся? Мы же с вами в Париже Людовика XIV! А при дворе Людовика царит невероятная, неслыханная роскошь. Только что заново отделана загородная резиденция короля — Верса́ль. Надеюсь, вы не собираетесь разгуливать по Версалю в кедах и джинсах?
— Не собираюсь! — решительно подтверждает второй. — Я вообще туда не собираюсь. Клянусь решетом Эратосфена, у меня совсем другие намерения. Хочу познакомиться с одной вычислительной машиной…
Фило — а это, конечно, он — корчит пренебрежительную гримасу. Вычислительных машин и в двадцатом веке пруд пруди, — стоило тащиться из-за этого в семнадцатый! Но Мате интересует ПЕРВАЯ счетная машина. Изобретение знаменитого Блеза Паскаля. Фило недоуменно морщится: помнится, Паскаль — физик… Но Мате говорит, что одно другому не мешает. Паскаль — и физик, и математик, и изобретатель. В общем, человек редкой, можно даже сказать — устрашающей одаренности.
— Одаренность не может быть устрашающей, — убежденно заявляет Фило.
— Вы полагаете? Отец Блеза думал иначе. Способности сына просто пугали его, и он долго не хотел знакомить любознательного, но болезненного малыша с точными науками. Запретил ему, например, заниматься геометрией…
Фило завистливо вздыхает. Везет же людям! Но, по словам Мате, маленький Блез ничуть не обрадовался. Когда у него отняли его любимую геометрию, он стал изобретать ее сам. Уходил в свою комнату и углем чертил геометрические фигуры где придется: на полу, на подоконниках, на стенах… Конечно, он не знал геометрических терминов. Окружность называл монеткой, а линию — палочкой. Но это не мешало ему открывать для себя заново давно известные теоремы. Страшно подумать, маленький мальчик самостоятельно добрался до тридцать второй теоремы Эвклида! И конечно, пошел бы дальше, если б крамолу его не обнаружил отец…
— Можете не продолжать, — перебивает Фило. — Остальное и так ясно! Пораженный родитель прослезился и снял свой запрет. Не мудрено: он ведь и сам был недюжинным математиком. Позвольте, что он такое изучал? Кажется, какую-то устрицу… Ах нет, улитку! Математическую кривую, которая может превращаться в кардиоиду…
Мате восхищенно хмыкает. Вот это память! Пусть, однако, Фило не думает, что отважный исследователь улитки не знал ничего, кроме математики. Он был так разносторонне образован, что с успехом заменил сыну и школу, и университет. В доме у него постоянно собирались талантливые ученые. Здесь они обменивались научными новостями, обсуждали животрепещущие проблемы… Тринадцати лет от роду Блез чувствовал себя в этом кружке как равный, шестнадцати — написал трактат о конических сечениях, принесший ему первую шумную известность, восемнадцати — помогал отцу в его вычислениях…
— Не удивлюсь, если вы скажете, что счетную машину он придумал именно тогда, — говорит Фило. — Я бы на его месте тоже постарался облегчить себе скучную возню с цифрами.
— Вся штука в том, что вы бы старались для себя, а Паскаль трудился для всего человечества, — язвит Мате.
Фило обиженно поджимает губы. Нет, он — человек не без юмора, понимает шутки, но… не тогда, когда они задевают его собственную священную особу.
Впрочем, долго сердиться он не умеет, и минуту спустя приятели мирно болтают о своих планах. Мате, как уже выяснилось, мечтает о встрече с Паскалем. Фило не терпится получить автограф великого Молье́ра[29].
— Как вы думаете, Мате, выгорит или не выгорит? — озабоченно спрашивает он. — Будет мне удача?
Тот пожимает плечами. Кто знает! Либо будет, либо нет…
— Либо дождик, либо снег, — подхватывает Фило (пословицы и поговорки — его очередное филологическое увлечение).
— Нет, нет, — возражает Мате, — этого я не говорил. Я сказал только «либо будет, либо нет».
Фило снисходительно улыбается. Что в лоб, что по лбу! С точки зрения словесника «либо будет, либо нет» и «либо дождик, либо снег» — две совершенно равнозначные фразы.
— Так то с точки зрения словесника, — едко возражает Мате, — но не с точки зрения теории вероятностей.
На лице у Фило появляется умиленное выражение. Последние слова напомнили ему давнюю встречу с Мате. Ведь знакомство их началось именно с разговора о теории вероятностей…
Но Мате не склонен к чувствительным воспоминаниям. Он только что убедился, что тогдашний разговор о теории вероятностей не был достаточно вразумительным. Иначе Фило никогда не сказал бы, что «либо будет, либо нет» и «либо дождик, либо снег» — одно и то же. Что значит «либо будет, либо нет»? Это значит, что мы ожидаем одного события и при этом возможны только два исхода: или, как говорят в Одессе, оно да произойдет или не произойдет. Зато выражение «либо дождик, либо снег» вовсе не предполагает двух исходов. Ведь здесь речь идет о погоде, а погода бывает разная. Помимо дождя и снега, есть в природе и град. К тому же может случиться ни то, ни другое, ни третье, а четвертое: погожий денек. Следовательно, можно уже ожидать не двух, а по крайней мере четырех исходов. Не говоря уж о том, что дождь, снег и град могут идти одновременно… Конечно, вероятности возможных исходов не одинаковы. Чтобы правильно вычислить каждую, надо учесть множество обстоятельств. Нередко для этого приходится рыться в специальных статистических справочниках. В случае с погодой, например, необходимо принять во внимание время года, местоположение, среднюю температуру, среднее количество осадков для данного времени и климата и так далее и тому подобное. Но на сей раз для пущей наглядности есть смысл упростить задачу: во-первых, принять все вероятные исходы за равновозможные; во-вторых, отбросить возможность их совмещения. И тогда в случае «либо дождик, либо снег» вероятность каждого исхода равна 1/4, в то время как в случае «либо будет, либо нет» она равна 1/2.
— Уж эти мне математики! — добродушно ворчит Фило. — Всё-то они переводят на числа.
Мате пожимает плечами. Ещё Лобачевский сказал, что числами можно выразить всё. Зачем же пренебрегать такой соблазнительной возможностью?
В глазах у Фило вспыхивают озорные огоньки. Ему, видите ли, тоже вздумалось заняться подсчетами. Он хочет узнать, чему равна сумма вероятностей в случаях «либо будет, либо нет» и «либо дождик, либо снег». Итог — самый для него неожиданный: и там и тут ответ — единица.
1/2 + 1/2 = 1; 1/4 + 1/4 + 1/4 + 1/4 = 1
Фило явно сбит с толку. Как же так? Вероятности разные, а сумма одна. Зато Мате — в восторге. Подумать только, его друг-филолог открыл одну из основных теорем теории вероятностей, известную, впрочем, уже в семнадцатом столетии. Для пущей научности остается представить ее в общем виде. Но это уж сущие пустяки. Обозначим вероятность того, что событие произойдет, латинской буквой р, а вероятность того, что оно не произойдет, через q. Тогда p + q= 1.
— Позвольте, — вскидывается Фило, — по-моему, тут что-то пропущено. Ведь предполагаемых событий может быть несколько, и у каждого своя вероятность: р1, р2, р3 и так далее. И значит, в общем виде формула выглядит так:
p1 + p2 + p3 + … + pn + q = 1.
— Если я этого не сказал, так только для того, чтобы не отбивать хлеб у вас, — иронизирует Мате, усердно метя пыльный пол пышноперой фетровой шляпой.
Он-то воображает, будто делает изысканный поклон, но Фило, глядя на него, с трудом сдерживает смех. Расхохотаться вслух ему не позволяет воспитание, и он поспешно отворачивается к окну. Мате воспринимает это как молчаливое приглашение взглянуть на город, и вот оба они стоят рядом и созерцают Париж.
Конечно, это еще не современный Париж, столько раз виденный в кино, и не Париж XIX века, знакомый Фило по романам Бальзака[30]. Но уже и не тот, средневековый, изображенный Гюго[31] в «Соборе Парижской богоматери». Людовик XIV, автор знаменитого изречения «Государство — это я!», неспроста прозван королем-солнцем. Он делает всё, чтобы подчеркнуть величие и непререкаемость королевской власти. Для его парадных процессий возникают стройные магистрали, возносятся мосты, обелиски, триумфальные арки. Лучшие архитекторы строят для него новые дворцы и переделывают старые, а прославленные скульпторы и художники украшают их великолепными статуями и пышной росписью.
Но кварталы бедноты по-прежнему грязны и убоги. Парижская нищета живуча. Ей суждено устоять и под натиском более поздних столетий, а уж сейчас, в середине семнадцатого, она попросту бьет в глаза… В общем, как это ни грустно, пока что Париж — пыльный, а по ночам — еще и темный город. В тесных извилистых улочках его притаилась опасность (здесь не в диковину недобрые встречи), и без вооруженных слуг с фонарями и факелами люди благоразумные из дому носа не кажут… Мате убежден, что несладко придется тут филоматикам. Одна планировка чего стоит! Не город, а муравьиный лабиринт. Тут, как говорится, сам черт ногу сломит!
Это последнее соображение заставляет Фило задуматься.
— А знаете, — говорит он, — один такой черт с переломанной ногой очень бы нам сейчас пригодился.
Мате глядит на него с недоумением: что за шутки? Уж не хочет ли он сказать, что водит знакомство с чертями?
— Почему бы и нет? — с достоинством возражает Фило. — Я человек начитанный, а черт в художественной литературе — не редкость. Полистайте-ка Гете, Лермонтова, Гоголя, Булгакова… О народных сказках и говорить нечего: там черт — первая фигура!
Мате облегченно вздыхает. Выходит, речь о черте литературном…
— Ну да, — подтверждает Фило. — Это же Асмоде́й.
— Кто-кто?
— Асмодей! Вы что, не читали «Хромого беса» Лесажа?[32] Зря. Один из лучших сатирических романов XVIII века.
— Предположим. А нам-то что?
Фило сокрушенно качает головой. Вот они, плоды литературной неграмотности! Хромой бес Асмодей — самый удивительный экскурсовод на свете. Он не только прекрасно летает, но еще и поднимает крыши домов, и, стало быть, с ним увидишь то, чего никогда не увидишь без него. В общем, не провожатый — мечта!
— Вот именно мечта, — ядовито подхватывает Мате, — а я человек практический. Мечтать о невозможном не в моих правилах.
Но тут он слышит покашливание и живо оборачивается.
— Что с вами, Фило? Вы не заболели?
— Я?! — удивляется тот. — С чего вы взяли?
— Не прикидывайтесь, пожалуйста. У вас кашель.
— У меня? Ничуть не бывало.
— Вот как! Стало быть, кашляли не вы. Кто же, в таком случае, кашлял? Может быть, я?
— Ясное дело, вы. А кто же?
— Ну знаете! — свирепеет Мате. — Я еще, слава аллаху, в своем уме. Мне лучше знать, кашлял я или не кашлял.
— Мне тоже, — стремительно отзывается Фило.
Тут они поворачиваются лицом к лицу и несколько секунд испепеляют друг друга раскаленными взглядами.
— Поговорим трезво, — говорит Мате, с трудом сдерживая раздражение. — Оба мы утверждаем, что слышали кашель. Отсюда ясно, что нам это не померещилось. А теперь пораскиньте мозгами. Мы здесь вдвоем. Следовательно, согласно теории вероятностей, кашлять мог только один из нас. И так как это ни в коем случае не я, значит, это были вы. Правильно я говорю?
— Как раз наоборот. Так как это ни в коем случае не я, значит, это были вы…
— Успокойтесь, мсье, — вмешивается чей-то приятный, хоть и простуженный тенор, — это был я.
Филоматики испуганно оборачиваются и… Но о дальнейшем поведает следующая глава, которая называется