Они бежали, петляя по переулкам, то и дело спотыкаясь и подбадривая друг друга. Как сквозь сон, долетали до них крики и улюлюканье. Но постепенно они затихли, и на пустынной, захолустной улочке беглецы рискнули, наконец, остановиться.

— Фу-у-у! — в изнеможении выдохнул Фило, обтирая лицо платком. — Ну и заварушка! Никогда не испытывал ничего подобного.

— А всё ваши неуместные восторги, — попрекнул Мате.

— Вы тоже хороши. И дернула вас нелегкая сболтнуть, что мы ученые…

Мате сознался, что это не самый остроумный поступок в его жизни. Зато средневековый карнавал раскрылся ему во всей красе.

— И как, нравится? — иронически поинтересовался Фило, выколачивая из себя тучи белой пыли.

— В общем, неплохо. Только не все понятно. Что, например, означает это чрезмерное прославление шутов и дураков? Послушать вашего жонглера, так дураки — соль земли. А что говорит Омар Хайям? Он говорит: «Водясь с глупцом, не оберешься срама».

Фило предостерегающе поднял палец.

— Осторожно, предубеждение! Дурак дураку рознь. Иной дурак на поверку честен, храбр, готов рисковать жизнью за доброе дело и к тому же вовсе не глуп. Заметьте: дураком его называют злыдни, живущие по закону: всё для себя и ничего для других.

— А ведь верно, — раздумчиво согласился Мате. — Вот и в народных сказках герой сплошь да рядом сперва дурачок, а под конец — добрый мо́лодец.

Фило нашел, что пример отличный, но тут же заметил, что их можно привести куда больше. Шут, дурак, безумец — образы эти постоянно встречаются не только в устном народном творчестве, но и в прославленных произведениях литературы. Иные литературные герои придуриваются совершенно сознательно. Вот хоть бравый солдат Швейк. Кто он? Идиот, как называет его поручик Лука́ш, или умница?

— Ни то, ни другое, — сказал Мате. — Швейк — умница, прикидывающийся идиотом. Это дает ему возможность излагать свои мысли без оглядки на бога и короля. Способ вполне подходящий для персонажа комического.

— Только ли для комического? — возразил Фило. — Безумцем прикидывается и трагический Гамлет. Не для того ли, чтобы противопоставить свое ложное безумие ложной мудрости придворных льстецов?

Они снова побрели куда глаза глядят.

— Ложное безумие против ложной мудрости… — задумчиво повторил Мате. — Но ведь именно это мы только что видели на карнавале!

Фило удовлетворенно вздохнул, как учитель, который незаметно подвел ученика к верному выводу. Дошло наконец! Между прочим, пора бы уж Мате знать, что карнавал в средние века играл совершенно особую роль в жизни.

— Почему же особую? — удивился тот.

— Сразу видно, что вы никогда не были средневековым человеком. Да ведь он совершенно задавлен сословными и религиозными предрассудками! Карнавал — единственное место, где он не чувствует себя скованным. Только здесь в полной мере проявляются его юмор, изобретательность, естественное стремление к свободе, радости… Чувство собственного достоинства, наконец.

— Иначе говоря, карнавал для него — что-то вроде отдушины?

— Вот-вот. Единственная возможность побыть самим собой.

— Как говорится, смех — дело серьезное, — пошутил Мате.

— И весьма! Неспроста образ шута занимает такое важное место как раз в самом нешуточном литературном жанре — в трагедии. Возьмем знаменитых шутов Шекспира. Какого глубокого смысла полны подчас их дурашливые песенки и остроты! Сыграть шекспировского шута — значит, прежде всего, сыграть роль философскую. А это не всякому под силу. Тут недолго и провалиться. Вот, помню, шел спектакль…

Фило пустился в воспоминания и говорил, говорил, пока не ощутил непривычную пустоту рядом. Он обернулся — Мате исчез!

— Мате! — встревоженно позвал он, сразу почувствовав себя беззащитным и затерянным. — Мате, где вы?

Ноги у него подкашивались, он готов был заплакать от нестерпимого одиночества, как вдруг откуда-то снизу послышался глухой голос:

— Я здесь!

— Где это здесь?

— В яме. Я провалился.

— В прямом смысле слова?! — ахнул Фило, вглядываясь в темное отверстие посреди тупичка, куда они невзначай завернули.

— Уж конечно, не в переносном, — отозвался Мате. — Я ведь не играю шекспировского шута.

Фило в отчаянии заломил руки. Он еще шутит!

— Какие там шутки! — вспылил Мате. — Человек провалился в глубокое средневековье, к тому же кто-то дергает его за штанину, а вы… Чем глупости болтать, помогли бы мне лучше выбраться отсюда.

— Сейчас, сейчас, — засуетился Фило, неловко топчась на краю ямы. — Дайте-ка руку! Так… Теперь подтянитесь. Еще немножко… Ай! Что вы делаете? Зачем вы втащили меня в эту дыру?

— Спросите у меня что-нибудь полегче, — покаянно пробормотал Мате, заботливо помогая товарищу подняться после падения.

— Проклятая полнота! — причитал Фило. — Если уж я не смог вытащить из ямы вас, так кто же вытащит меня?! Ничего не поделаешь, придется нам немедленно сесть на диету.

— На что сесть? — не понял Мате.

— На диету. В восемь часов утра — стакан воды. В десять — тертое яблоко. В двенадцать — немного сырой капусты и так далее и тому подобное. Ничего мучного. Ничего жирного. Ничего сладкого. Иначе торчать нам здесь, пока не придет какой-нибудь чемпион по штанге.

— Ой! Ой-ой-ой! — вскрикнул Мате.

— В чем дело? — спросил Фило. — Вам не нравится моя диета? Могу предложить другую. В восемь утра — чашка чая без сахара. В десять — сырое яйцо…

— Да отвяжитесь вы со своей диетой! Кто-то пребольно ущипнул меня за ногу.

— Ох! — в свою очередь вскрикнул Фило. — И меня тоже.

— Безобразие! — негодовал Мате. — И какой дурак выкопал эту яму? Ну, попадись он мне только — уж я ему покажу!

— Боюсь, что этот дурак — я, — донеслось сверху, и в яму заглянула голова в войлочной шляпе. Потом голова исчезла, и вместо нее появилась лестница.

Мате так ей обрадовался, что, выбравшись на свет божий, тут же забыл о своей угрозе.

— Клянусь решетом Эратосфена, вы добрый человек, — сказал он, пожимая руку мужчине лет пятидесяти, плотному, медлительному, похожему на садовника в своей холщовой, до колен, складчатой блузе.

— Что вы! — сконфузился тот. — Я всего-навсего сын доброго человека. Меня так и зовут: Сын Добряка.

— Оригинальное имя. — Мате неловко кашлянул. — А я вот назвал вас… в общем, не слишком-то вежливо.

— Полноте, — спокойно возразил Сын Добряка. — Я не в обиде. Иногда я и сам себя так называю…

«А он с причудами! — подумал Фило. — Какие, однако, интересные у него глаза. Близко посаженные, пристальные и в то же время рассеянные. Глаза человека, поглощенного своими мыслями…»

— Добрейший Сын Добряка, — сказал он, — не объясните ли, для чего вам понадобилась эта яма?

— Яма? — переспросил тот, словно просыпаясь. — Ах, яма… Я вырыл ее для кроликов.

Мате засмеялся. Так вот кто обглодал его джинсы!

Сын Добряка окинул Мате своим пристально-рассеянным взглядом, как бы желая выяснить, что именно тот называет джинсами, и тут только заметил следы мела на непривычной для него одежде. Он сочувственно улыбнулся: синьоры с карнавала! В таком случае, не пожелают ли они зайти к нему, чтобы отдохнуть и привести себя в порядок?

Синьоры, разумеется, пожелали и без лишних слов последовали за своим гостеприимным спасителем.

Вдруг под ноги Мате подвернулось что-то мягкое. Раздался отчаянный визг, и долговязый математик отскочил как ужаленный.

— Не бойтесь, — сказал хозяин, — это кролик.

— Опять кролик? — опешил Мате. — Разводите вы их, что ли?

Сын Добряка помолчал, будто сам еще не выяснил, разводит он кроликов или не разводит.

— Ну нет, — сказал он наконец, — они сами развелись. Года два назад нам подарили пару кроликов. Дети не захотели с ними расставаться и… В общем, сами видите, что из этого получилось.

— Ясно, — кивнул Мате. — Кролики быстро разводятся.

Тут снова раздался визг. На этот раз на кролика наткнулся Фило.

— Странная порода, — проворчал он, — кролики-самоубийцы. Так и кидаются под ноги.

— Просто они не научились еще бояться людей, — возразил Сын Добряка. — Наверное, потому, что у меня их никто не обижает.

— Вы что-нибудь понимаете? — шепотом спросил Мате у Фило.

— Только то, что мы уже в его владениях и отдых не за горами.

Фило не ошибся. Сын Добряка подвел их к небольшому приветливому дому и распахнул перед ними дверь.