Они покинули сверкающий золотом зал и пошли вереницей дворцовых комнат, не решаясь подойти к Хайяму, который удалялся все той же ровной, неспешной походкой.

— А вдруг его схватят и казнят? — испугался Фило.

Мате ободряюще потрепал его по плечу.

— Полно! Мы-то с вами знаем, что ничего такого в биографии Хайяма не было.

— Но было ли то, что мы видели сейчас? — столь же неожиданно усомнился Фило.

— Вот этого не скажу. Но, во всяком случае, могло быть.

— Да, — кивнул Фило, — история — камень со стертыми письменами. Какие-то буквы видны, о каких-то остается догадываться…

Но тут друзья заметили, что Хайям остановился и смотрит на них через плечо выжидательно и лукаво. Они бросились к нему, как дети, которых впустили в комнату, где стоит долгожданная елка.

— Ну, — сказал он, тотчас двинувшись дальше, — чего же вы от меня ждете? Не такого ли лоскутка, на котором моей рукой начертано «Омар Хайям»?

И он протянул каждому из них по кусочку пергамента, где чернел четкий росчерк. Фило и Мате схватили их, дрожа от радости.

— Как ты догадался?

— Не так уж это трудно, — возразил Хайям. — Куда трудней понять, с чего вы взяли, что Хайям-поэт и Хайям-математик — два разных человека.

— Видишь ли, — запинаясь, пояснил Мате, — сведения о Хайяме… то есть о тебе, проникли в Европу очень поздно. О математических трудах твоих по-настоящему узнали только в 1851 году, когда немецкий математик Ве́пке опубликовал твой алгебраический трактат…

— А о стихах и того позже, — вмешался Фило, — в 1859-м, когда их перевел на английский язык поэт Фи́цджеральд. При этом поначалу никому, наверное, и в голову не пришло, что стихи и математические работы созданы одним человеком. Не удивительно, что ту же ошибку повторила и весьма солидная энциклопедия, изданная на рубеже девятнадцатого и двадцатого столетий.

— Вот оно что! — Хайям усмехнулся. — Всему виной энциклопедия. А может быть, кое-что другое? Какое-нибудь ложное предубеждение?

— От тебя не скроешься, — вздохнул Мате. — Да, мы почему-то решили, что искусство и наука — явления слишком разные, чтобы совмещаться в одном человеке.

— Странная мысль, — пожал плечами Хайям. — Иной раз в человеке и не такое совмещается. Образованность и невежество, например…

— Это ты про нас говоришь, — простодушно огорчился Фило.

— Не отрицаю, — признался Хайям. — Кичась своей односторонностью, каждый из вас мерил жизнь своей меркой. Теперь вы видите, что от предубеждения до заблуждения — один шаг.

— Ты, как всегда, прав, — грустно согласился Фило. — Жизнь сложнее и глубже, чем мы думали. Не шкаф, где все аккуратно разложено по полочкам, а громадный клокочущий котел, где перемешаны самые, казалось бы, несовместимые вещи.

— «Казалось бы»… — повторил Хайям. — Это ты к месту вставил. Потому что на самом деле ученый и художник в одном лице — сочетание ничуть не противоречивое, скорее гармоническое. Вспомним великих мыслителей древности. Все они не только математики, естествоиспытатели, философы, врачи. Редко кто из них не играл на каком-нибудь инструменте, еще реже — не испытывал потребности отчеканить свою мысль в стихе. А ученые Востока? Любой из них мог бы с успехом заменить целую академию. Но любовь к наукам не отвращала их от искусства. Я не знаю у нас почти ни одного ученого, который не слагал бы четверостиший. И кто ведает, не в том ли причина совершенства этих коротеньких стихотворений? Не потому ли превратились они в сплав математической точности и сердечного трепета?

— Да, да, — умиленно поддакивал Фило. — Вот именно: сплав.

— Однако быстро вы меняете свои убеждения, — пристыдил его Мате. — А кто говорил, что человеческое сердце не имеет ничего общего с математическим расчетом?

— Так это когда было… Утром!

Все трое расхохотались.

— Шутки шутками, — сказал Фило, — а мне и впрямь кажется, что с тех пор прошла целая вечность.

— По правде говоря, и мне тоже, — признался Мате.

Хайям таинственно поднял палец.

— Вот случай, когда кажущееся легко превратить в действительное. Для этого вам надо лишь перенестись в свое двадцатое столетие.

— Думаешь, нам пора уходить? — с сожалением спросил Мате, почтительно пропуская Хайяма в последнюю дворцовую дверь, за которой синело начинавшее темнеть небо.

Хайям покачал головой.

— Мне пора уходить — вот в чем дело. И кроме того… кроме того, меня, кажется, ждут.

Он указал на тонкую юношескую фигуру у ворот. Абу!

— Хорошо, что он здесь, — глухо сказал Мате. — Не так грустно будет покидать тебя. Ну, будь здоров. При случае обязательно заглянем к тебе снова.

Он протянул Хайяму тощую, длинную руку, но Фило немедленно отвел ее обратно. Разве так прощаются люди на Востоке?

Филоматики приложили ладони ко лбу, потом к груди и низко поклонились:

— Спасибо тебе, учитель! Да живет твое имя в веках!

Строгие глаза Хайяма потеплели.

— Дайте же и мне попрощаться с вами по вашему обычаю.

Он пожал каждому из них руку и произнес старательно и насмешливо:

— Ну будьте здоровы. Заглядывайте при случае…

…Они долго смотрели вслед учителю и ученику. Потом Фило достал из кармана подарок Хайяма — кусочек пергамента с твердым, четким росчерком.

— Как вам кажется, Мате, на что это похоже?

— Вроде бы на ветку, — неуверенно предположил тот.

— Да, так мог бы нарисовать цветущую ветку фруктового дерева какой-нибудь японский художник.

— В 1934 году такая ветка будет высечена на обелиске, который водрузят на могиле Хайяма в Нишапуре, — сказал Мате.

Фило грустно покачал головой.

— Долго же ему придется дожидаться этой чести.

— Всего-навсего восемьсот три года. Не так много для человека, у которого в запасе вечность.

— Для человека, чье имя подобно вечно цветущей ветке, — добавил Фило.