Только здесь филоматики заметили, что очутились на людной площади, над которой висит музыкальный звон множества постукивающих о металл молоточков.

— О, да мы попали к знаменитым исфаханским чеканщикам, — обрадовался Фило. — Поглядите, Мате, какие дивные медные кувшины! А этот поднос разве не прелесть? А серебряные подвески… Нет, вы посмотрите, что за работа! Неужели вам не хочется купить их?

— Еще бы! — саркастически хмыкнул Мате. — Воображаю, как я буду в них хорош… Взгляните лучше сюда. — Он указал на длинное здание. — Уж не здесь ли живут наши Хайямы?

Незнакомец, однако, объявил, что перед ними дворец султана Махмуда (да укрепит аллах его младенческий разум!) и матери его, правительницы Туркан-хатун (да сохранят небеса ее красоту и да смягчат они ее сердце!).

— А Хайямы? — заволновался Фило.

Незнакомец взглянул на него строго, даже надменно: все в свой срок. А пока не соблаговолят ли они войти в султанские покои?

Услыхав это предложение, Мате счел долгом перейти на парадную форму одежды и полез в рюкзак за логарифмической линейкой. Но Фило растерянно уставился на свои голые коленки. Идти во дворец в таком виде? А ну как их заметят да выставят?

Глаза незнакомца озорно сверкнули, он снова заговорил стихами:

Входите и не бойтесь, — добавил он, не двигаясь, однако, с места.

— А ты? — удивился Мате. — Разве ты не войдешь с нами?

— Ступайте, — повторил незнакомец. — Я приду немного позже.

В это время к дворцовым воротам, по обе стороны которых застыли свирепые воины, подошел, прихрамывая, иссохший, оборванный старик, и тотчас скрестились перед ним копья с фигурными наконечниками. Старик начал что-то горячо и сбивчиво объяснять, порываясь нырнуть под скрещенные древки. Тогда один из часовых сгреб его за во́рот и отшвырнул.

Приятели возмущенно переглянулись. С минуту стояли они в растерянности, потом опасливо приблизились к воротам, ожидая, что угрюмые стражи преградят им дорогу. Но те и не шелохнулись…

И вот они во дворце. Журчат окутанные водяной пылью фонтаны. Благоухают невиданные цветы. Гортанно кричат сказочной красоты птицы…

Миновав вереницу великолепных покоев, Фило и Мате очутились в большом многолюдном зале, сплошь облицованном золотистой глазурью.

— Блеску-то! — сказал Мате, беспомощно жмурясь. — Почти ничего не вижу…

— Это что! Куда удивительнее, что никто здесь не замечает нас. Похоже, для здешней публики мы и впрямь незримы.

— Тем лучше. — Мате достал из кармана противосолнечные очки. — Сейчас надену вот это и займусь наблюдениями… Совсем другое дело! Теперь мне все видно. Зато не слышно. Здесь все шепчутся, как заговорщики.

— Не беда. Раз мы невидимки, нас никто опасаться не станет.

В ту же минуту рядом послышались приветствия: важный белобородый старик обменивался поклонами с другим, помоложе.

— Ба, милейший Мустафа! Тебя ли я вижу? Давно же ты не был в Исфахане…

— Дела, досточтимый Гусейн! Только с дороги. Что нового?

— Новость у нас только одна, — сказал первый, сильно понизив голос, — везир Тадж аль-Мульк.

— Ну, это новость не новая, — отвечал второй со скрытой издевкой.

— Скажи лучше, новость, которая не успеет состариться, — возразил первый, почти не разжимая губ.

— Как! Ты хочешь сказать, что Тадж успел прогневить свою повелительницу? Но чем?

— Только тем, что знает о ней слишком много. Смерть Малик-шаха темна. И многие считают, что это дело Туркан. В государстве смута, междоусобица…

— Понимаю, — прошелестел второй, — надо укрепить свою власть, стало быть, снять с себя подозрение…

— А заодно избавиться от опасного сообщника. Не удивлюсь, если в один прекрасный день расплачиваться за все их совместные злодеяния придется одному Таджу.

— Все может быть. Коварства у Туркан достаточно.

— Не меньше, чем сластолюбия, — злорадно усмехнулся первый. — Знаешь, какие у нас ходят про нее стишки?

Он нагнулся к самому уху собеседника и зашипел:

— Опасные вирши, — захихикал тот. — Готов поклясться, что их сочинил Хайям. Но тогда ему лучше здесь не показываться…

— Скажи об этом ему самому, — ядовито посоветовал первый, — потому что сегодня он будет здесь, в этом дворце…

— Ну и разговорчик, — вздохнул Мате, когда почтенные сплетники отдалились. — Кажется, мы с вами попали в самую гущу дворцовых интриг.

— Зато узнали, что незнакомец не обманул нас, — заметил Фило. — Во всяком случае, встреча с Хайямом-поэтом нам обеспечена… Но взгляните на тех скромно одетых людей. Не удивлюсь, если узнаю, что это отец с сыном.

— Да, похожи, — подтвердил Мате. — Интересно послушать, о чем они спорят.

— Прошу тебя, отец, — страстно убеждал юноша, — сделай это. Ты прослужил под началом Хайяма восемнадцать лет, он тебе не откажет.

— О чем ты просишь, неразумный? — отвечал тот. — Хочешь стать учеником навлекшего на себя немилость сильных. Подумай, что ждет тебя?

— Что ждет? Истина! Хайям приобщит меня к своим мыслям, посвятит в тайны чисел и звезд. Не ты ли сам говорил, что нет ему равных в астрономии? Не ты ли с восхищением рассказывал о ночах, которые провел в его обществе, наблюдая за вращением звездной сферы?

— Да, — смягчился отец, — то было прекрасное время. Время маликшахских таблиц. Мы составили таблицы неподвижных звезд, вычислив широту и долготу склонения каждой. И теперь всякий может заранее узнать, где искать на небе любую звезду в любое время года.

— Вот видишь, глаза твои загораются при одном воспоминании об этом. Почему же ты не хочешь, чтобы и мне было чем помянуть молодость?

— Но маликшахские таблицы завершены…

— И что же? Там, где Хайям, всегда найдется достойное дело для человека, который хочет служить науке и людям. Завершены таблицы, но не закончен календарь…

— Ах, не растравляй моих ран, — с горечью перебил отец. — С тех пор как Малик-шах повелел создать новый солнечный календарь, Хайям только и дышал этим трудом. Ему удалось распределить високосы таким образом, что за тысячу лет между календарным и истинным солнечным годом не происходит никакого расхождения. Но он все еще не был доволен и продолжал работать как одержимый. Его не раз спрашивали, чего он добивается. Ведь такого точного календаря не было от сотворения мира! «Точность — не всё, — отвечал он. — Надо, чтобы календарь был и точным и удобным». — «Но чем же неудобен этот?» — вопрошали его снова. «Согласно моему расчету, — отвечал он, — високосные годы повторяются семь раз подряд через каждые четыре года, а на восьмой — через пять лет. Но не всегда это правило сохраняется. Иногда високос с пятилетним промежутком приходится не на восьмой, а на седьмой раз, и это вносит путаницу в пользование календарем». — «Но можно ли добиться, чтобы високосы чередовались равномерно, не поступившись точностью?» — допытывались у него. «Нельзя, — говорил он, — но надо стараться, чтобы расхождение было наименьшим. Хотя бы не более одних суток за несколько тысячелетий». И он продолжал свои поиски, и каждый день приближал его к намеченной цели… Вот какой это необыкновенный человек!

— Ты сам себе противоречишь, господин мой, — улыбнулся юноша. — Может ли отец пожелать лучшего наставника единственному сыну? И может ли он запретить своему дитяти участвовать в завершении самого замечательного календаря в мире?

— О чем ты говоришь? — опасливо зашептал отец. — О каком завершении? Обсерватория закрыта. Хайям в опале. Что может он один — без помощников, без инструментов, без средств?

— А если ему удастся убедить государыню снова открыть обсерваторию? Говорят, для того он и придет сегодня…

Старик только головой покачал.

— Все равно, — заявил сын, — я последую за ним, что бы там ни было.