Этот неприятный сон… В детстве я видел его чаще, чем теперь. Но и сейчас стоит выдаться бестолковому дню и особенно тугой душной ночи, как он приходит снова.

Широкий зал в гимназии. Лица товарищей, воротнички, форменные кители. Построившись, мы идем вперед. На паркет прыгает блик света от окна. Я стараюсь наступить на него, поймать солнечного зайца, а когда поднимаю голову, то вижу – пустоту. Шляпные болванки, наподобие тех, что в швейной мастерской «Жюль Гармидер», вместо всех лиц.

После плохой ночи не задался и день. Погода сменилась с промозглой на премерзкую. Лепил дождь с мокрым снегом. С самого утра я таскался в порту и пристани, пытаясь разыскать знакомого беспризорного. Отбиваясь от цепких, как чайки, стаек смуглых детей и криков «мармеладный ребеночек, подай копеечку» шатался вокруг базара. Но все без толку. Вернувшись в УГРО, я достал чайник, хотел раздобыть кипятку, но забыл. Той ночью после вечера у Захидовых я намекнул Полине на возможную интрижку Агнессы Нанберг. Но судя по тому, как загорелись ее глаза, эту сплетню она не знала. Однако в ее болтовне все же попалось зерно. Еще в начале зимы Агнесса сильно опоздала на заранее условленную встречу с Полиной. Отговорилась тем, что на соседних улицах с ателье портнихи была крупная уличная драка и она побоялась выйти. Стычку я помнил, комиссия по изъятию церковных ценностей столкнулась с верующими у собора. Вот только фасад гостиницы «Московская», где находится ателье, выходит на другую сторону. К тому же собор виден только из окон верхних этажей. Сомнительная зацепка, но совпадает гостиница и приезжий. Я попросил Сидорню воспользоваться цеховой солидарностью как бывшего швейцара. Он обещал помочь разузнать, откуда именно из гостиницы виден собор и кто занимал эти номера в последние месяцы. Я все-таки разыскал кипяток и уже шел с чайником мимо стойки дежурного, когда мне передали, что просят связаться с конторой стройки. Барышня долго соединяла, и наконец голос, который я не узнал, уточнил:

– Товарищ Лисица?

– Да.

– Я не готов. Не готов к сеансу гипноза. То, что вы предлагаете.

Разговор прервался. Я помчался в контору. Чуть ли не час просидел в приемной, бесился, медленно закипая. Двери хлопали не переставая, то и дело кто-то входил, выходил. Таскали бумаги. Наконец я не выдержал и прошел в кабинет с очередным посетителем. Нанберг, увидев меня, быстро выпроводил его, махнув рукой. Поднялся из-за стола и, протянув мне руку, сразу же отошел к окну. Раздраженно и зло подергал фрамугу. Наконец распахнул окно, подпер пресс-папье.

– Накурено. Не люблю спертый воздух. Только что перед вами сидели здесь с товарищами из Москвы несколько часов. Разбирались.

– Леон Николаевич, в связи со смертью жены, мне жаль.

– Соболезнования оставьте. Вы, очевидно, по делу. Так говорите. Сразу скажу, идею с гипнозом я даже обсуждать не стану.

– Хорошо. Ваша жена хотела уехать из города.

– Никуда мы не собирались уезжать! Я вполне уверен, что тот, кто напал на меня на пароходе, не плод воображения. А его никто не ищет. И меня не слушают.

– Мы ищем.

– Нет. Я говорил с вашим товарищем. Очевидно, что он мне не верит.

– Вопросами веры мы не занимаемся, Леон Николаевич.

– Придется мне поверить. Я знаю, что именно я помню. Но все кругом убеждают меня, что этого не могло быть. И мне начинает казаться, что я некоторым образом схожу с ума.

Он достал портсигар из ящика стола, протянул мне, я отказался. Ящик оставил приоткрытым. Я заметил там его револьвер. Говорил Нанберг спокойно, не торопясь закурил.

– Если дело в том, что я не здоров, то мне, несомненно, нужно подумать, прежде всего, о деле. Вот, – он поворошил бумаги и поднял со стола исчерканный лист. – Пишу объяснения. Хочу сняться с должности сам. Как член коммунистической партии в этих условиях я не считаю возможным работать.

– Леон Николаевич, давайте начистоту. Вы знали или догадывались, что жена вам не верна?

Я ждал взрыва или что он солжет. Вместо этого Нанберг лишь встал и плотнее прикрыл дверь в кабинет.

– Не знал. Но да. Мучился подозрениями. Эти ее звонки, вечера у подруги. Ведь случай, мелочь, можно сказать, анекдот, из-за чего все рушится. Было, что вернулся домой пораньше. Приготовил ей сюрприз, коробка на столе. Она сладкоежка, любила мармелад очень. Осень заканчивалась, курил у окна, такой теплый воздух… ждал ее, смотрел во двор. Она пришла поздно. Сказала, что была с Полиной Липчанской и ее мужем. Потом я случайно узнал – соврала. Глупо. Я все думал, ведь для него у нее те же слова, что и для меня. А может, они обо мне говорят? Смеются? Конечно, пошлость, – он поморщился, пожевал зубами папиросу. – Сейчас уже не важно. Ее нет. Так, к черту.

И вдруг заговорил собранно, иначе:

– В общем, я был в порту потому, что следил за гражданкой Агнессой Нанберг, моей женой. Признаю. Запишите это.

– Продолжайте.

– Хорошо. Накануне мы повздорили. Она была на нервах, взвинчена. Я вспылил. Взломал ящик ее бюро, искал письма, может. Сам не знаю что. Ничего не нашел. А утром она сказала, что собирается в Таганрог. Я не выдержал, поехал на пристань. Взял револьвер. Трудно удержаться от самого простого выхода. Еще этот пистолет, почти раскаленный, в кармане пальто. Я его сжимал все время, пока пробивался за ней в толпе на пристани.

– Что произошло дальше?

– Вы все равно мне не верите. Помню толпу, ее шляпку. Но я не виноват. Разве что в том, что не уберег.

Помедлив, он продолжал, убеждая себя, не меня:

– Я не мог убить. Я не мог. Даю слово красного командира. Ну, хотите, слово честного человека.

И тут же замкнулся и сказал надменно и устало, что его «мучают допросами, а сами не могут разобраться в деле его жены».

– Я передумал. Не желаю, чтобы мое имя трепали повсюду. Я ничего не помню, точка. А этот наш разговор… не думаю, что вы на него сумеете сослаться, – свидетелей его нет, а я, сами понимаете, подтверждать его не стану.

Он произносил это все безучастно, как актер на сцене.

– Вы убедились в своих подозрениях? Знаете, кто тот человек, с которым она встречалась?

– Нет. Говорю вам, я ничего не помню.

– У вас есть мотив, вас могут обвинить. Даже несмотря на результаты экспертизы, все свидетельства в вашу пользу косвенные.

– Пускай.

Нанберг сунул окурок в надколотую пепельницу и поднялся. Пепельница была полна, окурки посыпались на стол, на бумаги. Он смел их не глядя. Дождь из открытого окна влетел в комнату. Я разглядывал пепельницу на столе, поднял окурок. В дверь сунулась секретарь Раиса. Нанберг вышел со мной в приемную. Мы остановились на лестнице. Внизу шофер Петя разговаривал с несколькими товарищами в форме и штатском. Нанберг кивнул им.

– Вот, товарищи из комиссии. Надеюсь на объективное решение. Повезло, с ними мой старый приятель, Павел Сергеевич Кравцов. Служили вместе еще в Гражданскую. И потом в Армавире. Очень толковый, сумел наладить в нашей армии работу по агитации просто великолепно. Теперь вот ждет окончательного перевода в Москву. Делает карьеру.

Тот, о котором мы говорили, поднял голову, как будто мог услышать. Я спросил наудачу, но, пожалуй, знал ответ.

– Это ведь он организовывал в Ростове лекции по политической грамоте?

– Да. Но ему после пришлось уехать ненадолго, состояние здоровья… Я вынужден попрощаться. Позже в клубе концерт и митинг, нужно там быть. А до этого еще заняться бумагами.

Нанберг пожал мне руку и ушел. Я глянул вниз, там уже никого не было.

* * *

Сборный концерт в честь освобождения Ростова-на-Дону от белогвардейских банд конницей Буденного проводили в бывшем Клубе приказчиков. Снег стаял, но для местной зимы было необычно холодно, хотя и привычно слякотно. Резкий ветер надувал на фасаде транспаранты. Сминались серп и молот, изображенные на материи белой краской. При входе собирали шубы, пальто. У буфета стало не протолкнуться. Но того, кто мне был нужен, я не находил. Наконец заметил за столиком у колонны. В фойе вылетел звук оркестра, заухала труба. В буфете оглушительно хлопнула пробка, – я обернулся и столкнулся с Нанбергом. У него был напряженный вид, глаза блестели. В его взгляде я прочел узнавание – хлопок прозвучал, как выстрел. Показалось, что он тоже ищет кого-то глазами. Вспомнил или еще нет? Нанберг схватил меня за руку.

– Понимаете, и тут я увидел их. Он поначалу ей руки не подал. Она сердилась. Агнессочка не любит, когда без манер, она мне всегда говорила, что я умею ухаживать.

Профессор из клиники говорил, что воспоминания могут вернуться в любой момент. Нанберг все озирался по сторонам. Его взгляд застыл.

– Но как же, – он провел ладонью по лбу. – Я думал, сразу же объяснюсь. Как думаете, есть ад? Марксисты или нет, будем ли мы держать ответ?

– Леон Николаевич, не вздумайте сделать глупость! Сейчас, буквально после митинга, все решится. Лучше поезжайте сейчас домой.

Нас толкали, здоровались.

– Товарищи, проходите в зал!

Толпа повалила в зал. Загремел оркестр:

Я пробивался за нужной мне фигурой, стараясь не упускать из виду. Мельком заметил, что Нанберг все-таки занял свое место в рядах ближе к сцене. Ту завесили авангардистским полотнищем: белый фон, рассеченный красным с надписью: «Клином красным бей белых!» Пока шли речи, не упустить из виду нужного мне человека было проще, – он выходил к трибуне. Потом зашел в ложу справа. Сел, наклонился вперед, – я хорошо его видел. Погас свет. Начался концерт, представление аллегорической фигуры Свободы с порванными цепями. Еще раз взглянув на ложу, убедился, что тот, кто мне нужен, все еще там, я вышел в пустое фойе, где на фортепианном стуле катался беспризорник.

– Ну что?

– А чего шокать. Посмотрел я. Он это и есть, обомшелый, – мальчишка покрутился на низком стуле, постучал пальцами по крышке инструмента мотив.

– Ты играть, что ли, умеешь?

– Умел, когда дома жил. Так давай, что ли, раз сторговались? И бумажку давай, я крест поставлю.

– А писать, значит, не умеешь?

– Неохота. Давай, дядя, у меня время не казенное.

Его с трудом, но удалось выловить наконец. Сначала он ни в какую не соглашался «посмотреть на одного человека и сказать – тот ли был с Агнессой Нанберг на пристани». Мои уговоры, что это поможет опознать возможного убийцу, отскакивали как от стенки горох. Чтобы придать пламенным моралите побольше веса, пришлось задействовать весь актив – попросту подкупить мальчишку. Я пожертвовал своим пиджаком и к нему еще прибавили папиросы, Сидорня сунул леденцы из жженого сахара в бумажке. Пока мы ждали, Гаврош ныл и канючил, но нужное лицо в толпе рассмотрел сразу. Рассчитывая, что успею вернуться с нужной бумагой к окончанию концерта, я потащил моего свидетеля в УГРО. Мрачный от ответственности, сосредоточенный Репин был оставлен присматривать за подъездом Клуба приказчиков на всякий случай.

– Точно он!

– А почему обомшелый бурш-то?

– А это мы дураков звали. Которые… – беспризорный покрутил в воздухе грязными пальцами. – Фуражка у него навроде гимназической, а рожа старая.

– Не ошибаешься?

– Глаза у меня есть? – он помахал ладонью перед глазами. – Вот то-то, не ошибаюсь. Он. За локоть ее подхватил и потащил.

– Ссорились они?

– Да вроде нет. Но, видать, он недоволен был. А она ничего.

Поставив крест под показаниями (на полях я приписал с его слов его фамилию и имя), мальчишка покрутился по кабинету. Чтобы не стянул ничего, я проводил его к выходу. Еще раз напомнил про школу-коммуну.

– Эээээ, дядя! У нас своя коммуна. Адье вам с центрального комитету шпаны!

Разбрызгивая лужи, он догнал трамвай и прицепился на подножку.

* * *

Тело рано утром нашли рабочие, начав засыпать могилы старого кладбища, которые повредил экскаватор. Он сидел на дне ямы, опираясь спиной о ее стенку. У руки наградной револьвер «наган». Бельгийский семизарядный. На рукояти белая пластина с гравировкой. Инициалы, дата. При осмотре трупа было установлено огнестрельное ранение в грудь слева. На земле револьверная пуля, прошедшая сквозь тело. Из нагрудного кармана торчал обрывок линованного листа. Я пробежал строчки глазами: «снисхождения себе не прошу… не могу работать, ибо считаю ниже достоинства члена РКП и военного…» Я поднялся, аккуратно держа листок через платок, складывая.

– От своих рук потерялся, – сказал кто-то из рабочих в толпе вокруг ямы. – Руки наложить грех.

Черт! Пока накануне мы возились с мальчишкой, убеждая, уговаривая, пока я тратил время, выбивая нужные бумаги, Вася Репин пропустил нужного человека. Зря он растерянно сминал папиросу и бубнил, оправдываясь, что: «да это не из-за глазу я его прохлопал, не думай, не сообразил я, дурак, побежать к подъезду». Его вины в общем не было, в сумерках выступающие с речами вышли через отдельный вход, чтобы избежать толпы. Как у многих зданий в городе, подъезд Клуба выходил сразу на две улицы.

И вот теперь мы смотрим на мертвое тело Нанберга. Якобы самоубийцы. Голова свесилась на грудь, на затылке бросилось в глаза родимое пятно – невус. «Судьба у меня счастливая, я уверен»…

Я открыл барабан «нагана», не хватает одного патрона. Когда оружие ему вернули, Нанберг, очевидно, зарядил его. Револьвер он держал при себе, в кабинете, в ящике стола. Внешне картина правдоподобна. Но на кисти, в углублении между большим и указательным пальцем, нет копоти. Револьвер «наган» дает опаление одежды примерно с 10 сантиметров, но на пальто и пиджаке Нанберга следов не было. Держу пари, если я сравню пулю из его револьвера, которую вынул из обшивки парохода, она не совпадет с этой, из ямы. Но на это времени нет. Шофер Петя маялся у могилы с перевернутым лицом. Поздним вечером, когда я примчался в квартиру к Нанбергам, он как мог пытался помочь мне убедить Веру сказать нам, куда и с кем уехал Леон Нанберг. Я махнул ему, нужно было успеть вернуться в город.

Улицы были еще пусты. Глухо стучал колокол собора. Гостиница «Московская» смотрела слепым фасадом, и для посетителей лавок было еще слишком рано. Прыгая через ступени, поднялись на верхний этаж. Кравцова застали за укладкой вещей. Он был раздражен. И нагло спокоен.

– Да, Агнесса Нанберг иногда заходила ко мне. Говорили о службе мужа, о текущем политическом положении, просила разъяснить. А что, женщина в нашем советском обществе не может спокойно зайти к мужчине без… инсинуаций? Я давно знаком с супругами Нанберг. Мы приятели.

Мы осмотрели его вещи. Кравцов пытался замыть пятна на одежде, и зря. Есть способ определить присутствие даже незначительного количества крови в ворсе ткани. Раствор из лимонной кислоты, бария и бензидина. Я опробовал его не раз. Изъяли окурки, сорт папирос совпадал с найденными в каюте. В шкафу нашли те самые сапоги, с каблуками с набойкой. Но, главное, пистолет, из которого он застрелил Нанберга, пытаясь имитировать его самоубийство.