В кабинет зашел Репин. Сел, подтащив стул поближе к окну. Раскрыл какую-то книгу. Чтением его снабжает Сидорня. Мне не удалось выявить никакой закономерности в его вкусах. Это могла оказаться и машинная копия брошюры «Защита права народа и завоеваний революции в пределах города Петрозаводска», и «Инструкция народным следователям». На этот раз – это пухлый том в нарядном, но загаженном переплете, – какой-то роман.

– Сильнейшая вещь, – Репин полистал страницы и, прижав одну пальцем, прочел: – «Закон заставляет ползти улиткой и того, кто мог бы взлететь орлом. Лишь свобода порождает гигантов!»

Я разглядел заглавие: «Разбойники», пьеса Фридриха Шиллера.

– Я видел эту драму на сцене, столичные актеры ставили.

– Поглядеть бы!

– Вы разве не собирались на выезд?

Утром на собрании говорили об облаве в районе базара. В квартале сдавали квартиры и комнаты проституткам. Репин неожиданно покраснел, как кубанский борщ:

– Не, туда не поеду. Если приказ только.

Я не стал спрашивал почему, но он продолжил:

– Не люблю этого, их хватаешь, а они в слезы! И молоденькие есть. Ну его. Куры!

– Я, знаете, вообще думаю, что смысла в таких облавах не много, – согласился я. – Временный эффект. Сразу же вернутся обратно. По-хорошему весь квартал нужно снести. Трущобы, по сути, питательный раствор для любого рода преступности.

Репин заволновался, бросил свою книгу.

– А зачем же сразу сносить? Вот старуха там живет. Я у нее беру антрацит на самокрутки. Как муж ее помер, так квартирный хозяин все в долг описал. Куда ее, если сносить?

В каком-то смысле Репин – абсолютный идеалист. Его горячность вызывает уважение.

– Ботинки у нее были, тьфу, дешевенькие. Так хозяин и их забрал, сволочь. Главное, ношеные. И номер не его, бабский, куда ему? А вот же!

– Вы подтверждаете мою мысль. Табак она наверняка продает краденый. Хорошо, если чем похуже не торгует. Разве не лучше постепенно избавляться от подобных районов в городе?

Идею полной перестройки трущоб обсуждали еще до семнадцатого года. И я считал, что эта мера может сработать, в других же странах помогло… Но спорил вполсилы, думал о теле в прозекторской.

– Мы ночлежки счистим, куда бабка пойдет? Пока социалистическая стройка не развернется, чтобы ей предоставить другое жилье? А табак-то у меня, вы, товарищ Егор, сами брали! Теперь говорите, краденый!

– Да я почти и не курю папиросы, когда это я брал? Да не горячитесь вы, Вася. Лучше помогите. Нужно вести записи во время исследования тела. Я могу на вас рассчитывать?

– Да что уж, можете.

Он махнул рукой, нашарил спички и вышел. Хотя обычно курил, даже не открывая окон.

Кожа серых перчаток на руке Агнессы Нанберг от воды стала жесткой – снимаю их ножницами, аккуратно, чтобы не повредить кожу пальцев, ладоней. «Перчатки смерти», врачи называют так сильную мацерацию кожных покровов, когда эпидермис отделяется от кистей рук. Частое явление, если тело долго пробыло в воде. Может затруднить опознание. Но сомнений нет, на правой руке явно заметен искривленный мизинец.

Что будет с Нанбергом, когда он узнает, что его жену нашли? Но это уже не имеет значения. Ведь и жены у него больше нет. Но, может, сам Нанберг вовсе не хотел, а боялся, что тело жены все-таки найдут? Странно, человек умер, и вот после смерти начинается его вторая жизнь. Иногда даже более правдивая, чем первая. Мертвые сраму не имут – значит, о них не говорят плохо. Но после смерти всплывают секреты. Их больше некому хранить. Тот, кто умер, способен влиять и на живых, изменяя их судьбу.

Постановление Наркомздрава требует заносить описание четким, разборчивым почерком. Без иностранных слов, греческих или латинских. Рост, параметры тела, цвет волос… Мой добровольный помощник Вася Репин добросовестно пишет, стараясь не морщиться и не смотреть в сторону секционного стола. Держится молодцом. Я вспомнил свое первое вскрытие. Гулкое позвякивание инструментов, запах дезинфекции. Внимание сосредоточено на трех цветах – белое тело, черные плитки пола, красный. Даже хорошим врачам в первый раз бывает не по себе от мутных глаз, согнутых в агонии пальцев. Некоторые однокашники бросали медицину после демонстрации. Меня миновало. Я всегда был увлечен тем, как движется и дышит это чудо – человек. Но в смерти для меня нет красоты. Она в жизни. А в смерти только вопросы. Ответ на них – причину смерти – нужно отыскать по окончании исследования. Я продолжал диктовать, стараясь «излагать простым, доходчивым языком», как требовалось.

Осматривая одежду, отмечаю посторонние вещества: грязь, песок, речные водоросли. Следов крови и повреждений от огня нет. Обгорела только одежда. Открытые части тела – руки и лицо – в царапинах. Повреждения посмертные: речное дно, острые ракушки. Синяки чуть выше локтя, я измерил их, подходили под руку человека среднего роста, скорее всего, мужчины – силу приложили порядочную. Однако определить давность синяков нельзя.

На ней нет чулок. Но нет следов сексуального (полового) насилия. Можем окончательно исключить половую патологию? Но, главное, я искал и не находил признаки смерти от утопления. Одно из достоверных свидетельств смерти от воды – кровоизлияния под легочной плеврой, пятна Рассказова – Лукомского. Их нет. Они могут исчезнуть, если тело провело в воде больше недели. Но ее нашли раньше. Пришлось припомнить известные мне спорные случаи. Приходилось действовать почти на ощупь. Новых русских источников по судебно-медицинской проблематике смерти от утопления давно не было. Помнится, в Британии перед мировой войной раскрыли несколько убийств от утопления в ванне. Аферист топил женщин, на которых женился ради страховки. При расследовании брали пробы воды в легких. Искали следы диатомового планктона – мельчайших животных, которые обитают в воде. Они видны под сильным увеличением. Но в легких я не нашел речной воды, только в желудке. Прибавив света насколько возможно, рассмотрел следы на шее. Небольшой кровоподтек слева, над ключицей. Перелом хрящей гортани. «На основании данных вскрытия следует утверждать, что смерть наступила от асфиксии, в результате сдавливания дыхательных путей» – фраза для медицинского заключения. Говоря проще, Агнессу Нанберг задушили. Причем не шарфом или платком, но чем-то плотным, таким, что оставило след. Например, кожаным ремнем. Очевидно, она была в сознании, ни алкоголя, ни наркотиков, а значит, сопротивлялась. На коже нашлись кровоподтеки, скрытые среди царапин от речного дна. Убийца зажимал ей рот рукой.

* * *

– Ну что, доктор, готово? Дело-то ясное, в суматохе упала за борт, да и потонула. Дамочка, известно, плавать не умеет.

– Она не утонула. Задушена.

– Тююю! Вот это номер!

Зыкин бродил по кабинету, хватал то одно, то другое. Сидорня, прикрывшись газетой «Советский Дон», прислушивался к разговору.

– Сломана подъязычная кость. Ее задушили, примите как факт.

– Чего факт-то? Она сколько болталась в реке, любые тут могут быть эти гэ́…

– Гематомы. Это синяки.

– Ну, они. Хотя, ну, раз такое дело, то бандиты тогда? Она неплохо одета и деньги же. Или вот женщина, к примеру, могла придушить? Ну, вот эта Вера Шарф. Теперь же все ей? И имущество, и все. Полис, эта страховка, к примеру, цацки.

В этом случае Зыкин ошибался не только в деталях, но и в основном мотиве: думаю, не имущество Вере Леонтьевне могло быть нужно, а сам товарищ Нанберг, бывший красный командир.

– Ее там и близко не было. К тому же женщина вряд ли могла бы это сделать. Разница в росте, физическое усилие…

Я продолжал писать, а он все бормотал:

– Тогда муж. Покрепче расспросить его. Завсегда, если бабу кончили, – значит, муж. Может, другая завелась? А эта шубы требует. С возу ее, и кобыле легче, в том смысле, что с пароходу.

В сущности он довольно точно сформулировал известный принцип «виноват муж». Зыкин порылся, достал из внутреннего кармана сложенные листы.

– Вот, в канцелярии мне оформили его подноготную. Вы говорили разузнать. Я сделал.

В новой стране недавно начались так называемые «чистки» кадров. Состав совслужащих проверяли, чтобы исключить «нежелательный элемент», лиц с неподходящим происхождением, бывших офицеров. Чистки начались в столице, но и в уездных городах тоже уже происходили. Из бумаг, которые принес Зыкин, выходило, что кто-то подал в комиссию по чистке заявление о нарушениях в работе стройки. Кроме того, Зыкин разузнал, что давно и упорно ходили разговоры насчет того, что Нанберг в своем деле не специалист, окружил себя сомнительными личностями и бывшими белогвардейцами. Что молодая жена с некрасивым прошлым усыпляет его большевистскую бдительность. И вот уже несколько дней шла проверка служащих, а попутно – разбирали бухгалтерию, все бумаги конторы. Это было, пожалуй, очень серьезно. Новый Уголовный кодекс РСФСР включал «заключение убыточных договоров и растраты» в перечень преступлений, предусматривающих «высшую меру наказания – расстрел».

– Вот, смотрите. Завхоз в этой конторе – чуть не полковник, из консультантов один – помощник царского прокурора. Инженер – тоже сомнительный, вроде прапорщик. Само собой, все бывшие. Такой коленкор.

Я счел своим долгом вернуться к логике расследования, а не преследования.

– А у вас есть основания полагать, что это имеет отношение к смерти его жены? – спросил я, старясь не раздражаться.

– А что бы и нет? Человечек, выходит, ненадежный! Собрал вокруг себя контру. – Зыкин потыкал в сложенные бумаги. – Теперь должность его не прикроет, а народная милиция – раз, и уже разобралась в смерти его жены! А вы канителитесь.

Определенно, он меня выводил из терпения.

– Зыкин, вы идите. Не тратьте время. Оно вам пригодится, чтобы писать на меня рапорты о «непролетарском подходе» и «затягивании процедуры следствия».

Он встрепенулся.

– С чего вы взяли, что я против вас? Рапорты писал! Эти ваши штучки, как на лекции? Вроде особого метода?

– Нет, я просто подумал, что это были вы. Вот вы и сами подтвердили.

– Да кто вам сказал, машинистка, что ли? Карелина эта! И что это я подтвердил? Не было такого!

Он ушел, Сидорня свернул газету.

– Правда, что ли, бегал, рапортовал?

Я кивнул.

– Я когда при дверях в гостинице состоял, вот на порог бы такого не пустил. Третьего разряда агент. Да и не разряд даже, а третий сорт. Зачем вы с ним связались? Просили бы Куца.

– Куц занят. К тому же нельзя отрицать, что у Зыкина опыта больше, чем у меня, и прямо талант к обыскам.

Истинная же причина, почему я выбрал Зыкина, была в том, что я понадеялся, что он будет всячески отлынивать от работы и не станет мешаться под ногами. В целом так и вышло. Я не учел только его желания выслужиться. О жалобах начальству на меня я знал от Репы. После нашего спора про ночлежки он, обрывая с доски клочки обьявления на самокрутки, высказался как будто между делом:

– Зыкин везде трепется, что ты покрываешь этого Нанберга. А он жену сам кокнул, больше некому. И ты не думай, я не за спиной тебе про него. Я ему и в рожу это скажу, да он же как пьявка, хрен скользкий.

Хочет писать, пусть. Бумага стерпит. Мельком заметив, что в комнате стало наконец тише, я прервался, пробуя мысленно поточнее восстановить обстановку каюты. Возился с формулировками протокола исследования тела, пытаясь составить их так, чтобы вышло как можно убедительнее. Прервал стук в дверь. Женщина-конвойный просунула голову. Крикнула:

– Товарищ, товарищ доктор, задержанному плохо!

Мы бегом спустились вниз. Как только она отперла дверь, сразу, на полу под квадратом света из окна, я увидел согнутое в судороге тело. Рядом поваленный стул, плащ, портфель. Тело на полу – Нанберг. Стащил со стола бумаги, разлита вода. Очевидно, очередной приступ. Клонические судороги, бессознательное сокращение мышц. Я свернул из его плаща валик, подсунул под голову. Ослабил галстук. Он несколько раз выгнулся, стуча головой об пол, повернул голову набок. Я закричал на конвойную:

– Дайте что-нибудь, не позволять сцепить зубы!

Ничего не нашлось, я протолкнул свой платок, чтобы не дать Нанбергу прикусить язык. Рванул окно – впустить воздух.

– Давно он здесь?

– Да порядочно, – у конвойной был вид испуганный и виноватый. – Он ругался. Но что я могу? Он поругался и замолчал.

Рукава рубашки и пиджака Нанберга были в крови. На полу осколки стакана, пробовал вскрыть вену. Толстое стекло, плохо вышло. Кое-как удалось купировать припадок. Перевязать руку. А все чертов Зыкин, – вызвал Нанберга. И не предупредив, показал тело жены. Якобы для опознания. В тесной душной комнате, после такого потрясения, приступ был, очевидно, неминуем. Пытался резать запястья… Раскаяние, шок, ощущение ловушки? Вряд ли агент Зыкин запер его тут, не подумав. Уж он всегда рассчитывает. Компенсирует ум житейской хитростью.

– Позвольте узнать, как вы могли такое допустить?

– А что же? Разве не нужно было увериться – она, нет? Он и опознал. Видать, память вернулась.

Зыкин хмыкнул.

– Видали, как пробрало? Неспроста. Вот. Это вещь с парохода. Я ему в руки сунул, вроде как для посмотреть. Теперь будут его отпечатки, как ты говорил. Значит, в дело. Заактируй, вот и выйдет, что он был где нужно.

Зашумело в ушах. Это у меня всегда перед приступом бешенства, о котором я пожалею. Давно руки чесались. Ничего не оставалось, кроме как продолжить дискуссию в понятной Зыкину форме. Мне от него хорошенько досталось, он не джентльмен, тяжелее в весе и не миндальничал. Но, к чести Зыкина, если она и была, он не сказал начальству о нашей драке. А может, ему было выгоднее промолчать.

В кабинете начальства я битых два часа потратил, доказывая свои выводы по результатам экспертизы тела и осмотра каюты. Вкратце они были следующими – смерть Агнессы Нанберг была безусловно насильственной. Но ее муж, почти уверен, не убийца. Основываясь на отпечатках в каюте, зафиксированном описании обстановки, я мог представить всю картину. Агнесса не снимает перчатки, сказала Вера Шарф, стесняется мизинца. Нападавший повалил ее на пол, она хваталась за мебель, и отсюда этот странный след, как стерли ладонью. Царапины на полу – определенно следы каблуков. Задушили ее именно в каюте. Косо нисходящее положение петли – значит, тянули вниз, стоя сзади. Петлю набросили, борьба, убийца падает, увлекает ее за собой. Направление борозды на шее подсказывает рост нападавшего. Каюта тесная, скорее, каморка. Я там поворачивался с трудом. Выходит, убийца примерно моего роста и телосложения. Нанберг же гораздо выше, крупнее. Эти его обезьяньи руки оставили бы другие синяки. Косвенно подтверждали невиновность вещи, которые были при нем, когда его нашли. Душили, скорее всего, кожаным ремнем. Его он не носит, у него подтяжки. Еще одно косвенное свидетельство в пользу Нанберга – ботинки. Обычные городские штиблеты. Мягкая кожа. Нет следов трения на носках, каблуки без металлических гвоздиков. Значит, борозды на полу не от них. И окурки в каюте не принадлежат ему. Основываясь на этих выводах и данных медицинской экспертизы, я готов был отстаивать его вероятную невиновность. У меня было чувство, похожее на дежавю. Один раз в прошлом я же поторопился, осудил невиновного и не хотел повторить ошибку. И ведь в конце концов стрелял же он в кого-то на пароходе? В некоего нападавшего? Вероятной версией было нападение бандитов, с целью грабежа. Но и тут сразу возникали вопросы. Мочки ушей Агнессы целы, бандиты рвут серьги, не церемонясь. Они бы раздели, сняли кольцо. Положим, спешили. Душить не торопились, а прихватить хорошее пальто не рискнули? К тому же ресторан, где сидели они и агенты УГРО, в другой части палубы. Борозды на полу бросали тень на еще одного человека – шофера Петю. Рост с натяжкой, но подходил. Доводы начальство приняло со скрипом. Но Нанберг – фигура пока еще, руководитель крупной стройки. Сам пострадал на пожаре. Сомнения трактуют в его пользу. Я умолчал о том, что косвеные свидетельства вероятной невиновности Нанберга для меня самого стали неожиданностью. В глубине души давно болталась почти уверенность в его причастности к смерти жены. И сам он очевидно был готов поверить в это, может, поэтому и не хотел вспоминать.