На лестнице, ведущей в квартиру Нанбергов, пахло жареным маслом и кофе. Железные ступени не гасили, а усиливали звук шагов. Не успел я постучать, как Вера открыла дверь.

– Я услышала, кто-то идет. Подумала, может быть, Петя, он должен вернуться.

Держалась она явно натянуто. Света в комнате было мало, окно все в потеках – на улице накрапывал дождь. Вся перемена обстановки в квартире бросалась в глаза. Я и не думал, что у хозяйственной Веры может быть такой беспорядок. Повсюду какие-то кучи бумаг, на краю столика стаканы с недопитым чаем. Некоторые вещи с полок исчезли, не стало фарфоровых часов с чужим вензелем. Теперь, пожалуй, это была квартира Леона Нанберга со всей очевидностью. Вера поправила низкий сборчатый абажур над столом, отодвинула стул, предложила присесть.

– Вера Леонтьевна, на мой запрос пришел ответ из Армавира.

Отписались мне довольно толково. В Армавире давно налажена работа Управления городской Рабоче-крестьянской милиции. При Управлении есть адресный стол. Все без исключения жители города Армавира обязаны регистрироваться по домовым книгам и подавать точные сведения о себе.

– Вы говорили, что первая жена Нанберга умерла. Но ведь ее отравили? Было заключение врача: серная кислота или, если хотите, купоросное масло.

Вера на секунду вскинула пальцы к горлу, но быстро сделала равнодушное лицо.

– Да, и что же? Она отравилась сама. Был большой скандал. Кислоту она взяла дома, знаете, ставят между рамами стаканчики, чтобы иней не намерзал на стеклах? Вот оттуда. Она принесла это в концерт и при всех выпила. Все видели, что она сделала это сама. И я тоже, мы были там.

– Простите, что приходится говорить об этом. Но почему она это сделала, вы знали?

Вера задвинула стул так плотно, что скатерть смялась. Говорить ей не хотелось.

– Вера Леонтьевна, в милиции ведь могут узнать это и не от вас. Пошлем еще один запрос, займет время, но зачем скрывать?

– Зачем скрывать? Зачем ворошить, я не понимаю, – она немного повысила голос. – Это никакого отношения не имеет… но хорошо. Она получила анонимное письмо. В нем говорилось, что Леон… Что он увлечен Агнессой. Что они видятся и что он помог ей переехать на другую квартиру. Часто бывает у нее. Думаю, его жена догадывалась и раньше. Армавир – город маленький. Но Леон не обещал Агнессе, что уйдет от жены.

– У них с первой женой был ребенок.

– Да, сын. Он не захотел ехать с нами. Остался в Армавире. Леон думал устроить его в интернат, но его взяли к себе какие-то их друзья.

– Узнали, кто написал письмо?

Вера, расхаживая по комнате, остановилась у окна, но спиной к свету. Я немного подвинулся, чтобы рассмотреть ее лицо.

– Скажите, могло быть так, что это письмо написала Агнесса?

– Я не хотела так думать. Все говорили, конечно.

– Говорили, что это сделала она?

– Да. Но я не знаю. Честно признаться, иногда я думаю, что это могла быть она.

Вера отошла от окна, села к столу напротив меня.

– В Нессе нет подлости, поймите. Но она гордячка страшная. Я ей много раз говорила, что грех так. Помните, у Пушкина в сказке, как одна идет за царя, а другая – повариха? Я готовила им с Леоном свадебный стол, вот как в этой сказке. И сказала Агнессе, что ведь и я могу устроить свою женскую судьбу и уйти от них. Как же тогда Несса справится с хозяйством? И вот, она так рассмеялась, так обидела меня. Потом, конечно, обнимала, тормошила. В других женщинах она соперниц не видела. И она бы никогда не согласилась жить с Леоном, если бы он не ушел от жены. Она ждала, что он непременно уйдет. Но со стороны все считали, что она просто ловит удачную партию.

– Я вынужден расспрашивать, но позвольте заметить, разве на самом деле это не так? Если говорить откровенно?

– Вы не знаете Агнессу, – Вера усмехнулась тонким ртом. – Гера всегда говорил, что у нее масса упорства – достичь цели. Это реже встречается, чем кажется. Знаете, она вдруг начала брать уроки вокала. Голос средний, но такое упорство и уверенность, и ее пригласили петь в концертах. А потом как-то раз она вернулась домой и говорит: нет, Верочка, бросаю это увлечение, примой мне не стать, а так не хочу. Ей все нужно только первоклассное.

– Но если письмо все-таки написала она, то расчет был подтолкнуть Нанберга?

– Ну и что же, женщине иногда нужно сделать расчет. Сейчас принято так, что женщина – сама. И работает. А как устроиться, чтобы и себя утвердить, и дома порядок? Ведь вот обед, он отнимает так много времени. Или возьми пустяк – хороший крахмал для штор? Или кофе. Все требует внимания. Мужчины, конечно, не думают об этом.

И никакой жалости к первой жене Нанберга. Вера, видимо, собралась с мыслями и пожалела о своей откровенности. Она вдруг засуетилась, застучала дверцами кухонных шкафов, достала кофемолку.

– Агнесса любит Леона, я уверена. Она могла выбирать, а предпочла его. Мои мысли о письме – это догадки. Вот, – Вера открыла банку и встряхнула ее – как гадание на спитом кофе. – Я сварю нам. Утром совсем забыла позавтракать, теперь голова кружится. Собирала Леона на службу, ему важно подавать горячее.

– А Германа, вашего брата?

– А что о Германе?

– Его Агнесса любила?

– Почему вы вспомнили о нем? Они были почти дети.

Кофе оказался удивительно хорош, крепкий и в меру сладкий. Вера сказала – в других женщинах Агнесса соперниц не видела. Употребила глагол в прошедшем времени. Случайная оговорка? Она, очевидно, успокоилась. Говорила много, свободно о службе Нанберга, его здоровье. Я слушал. Ко мне пришла до крайности простая мысль – люди любят говорить, нужно только не мешать. Они хотят выговориться. Рассказанное о себе кажется им значительнее или наоборот – озвученное сомнение решается легче. Воспоминания Веры снова вернулись к Армавиру.

– Его первая жена была совсем другая. Я видела ее много раз. Они прожили вместе очень долго. Вроде бы она была еще гимназисткой, когда они познакомились. И думала обо всем, как он. И быт презирала. Хотя из хорошей семьи, умела принять гостей и одеться. Они расставались надолго, война, потом Гражданская. А потом он разыскал ее и ребенка и вот – приехал в Армавир и там… Ну, там уже встретил Агнессу. Даже если правда, даже если письмо написала она, то я уверена, она не думала, что все так кончится. Надеялась, может быть, что та сама предложит Леону уйти и все.

– Как вы узнали, что письмо было?

– Его нашли. Она оставила это письмо дома, в спальне. Леон был полностью убит. Он сильный человек, но это очень на него повлияло.

– Он тоже считает, что письмо написала Агнесса?

– Нет, конечно, нет! Он бы не смог так подумать. Да ведь и я не уверена, что это она. Само собой, я не говорю об этом с ними, никогда. Это назначение, огромная ответственность. Особенно последнее время Леону непросто. Он не осуждает партийные решения, безусловно нет. Но считает, что НЭП – коренная перемена точки зрения на социализм. Многие его партийные товарищи не приняли новую политику. Вот, старый сослуживец застрелился. Леон был просто сам не свой, когда узнал. А теперь Агнесса пропала.

Вряд ли саму Веру так уж интересовали социализм и партийные решения. Да и слова были не ее. НЭП, я уверен, она скорее была рада приветствовать как возвращение к прежней жизни. Перемена темы оказалась мне на руку. Я сказал Вере, что необходимо посмотреть бумаги, письма Агнессы. Может быть, найдутся записи, которые нам помогут. Разрешения у Нанберга я спросил накануне, протелефонировав ему на службу. И тут Вера Леонтьевна Шарф меня удивила:

– Я сама думала прийти к вам. У нас кое-что произошло. Вдруг пришла дама… гражданка.

– Так гражданка или дама?

Вера улыбнулась в ответ, немного успокоилась, сделала еще глоток кофе.

– Приходила приятельница Агнессы. Вы спрашивали о знакомых, но я тогда как-то не вспомнила. Они местные. Муж бывший воен-спец, теперь заведует трестом ресторанов. А жена занимается домом. Несса познакомилась с ней на тех самых курсах по политической грамотности. Накануне, еще до поездки, Агнесса и Леон были у них в гостях. И вот эта приятельница заходила вчера. Спрашивала о Нессе. Они договорились пойти вместе, куда уж и не припомню. Она все беспокоилась. Написала Нессе записку, – Вера кивнула на буфет, – там лежит. Если хотите, прочтите. Там нет ничего особенного, что волнуется и все. А потом уже позвонил Леон и сказал, что нужно поискать для вас письма Агнессы, может, ее книжку. И вот, пойдемте, я вам покажу.

В спальне замочек бюро из светлого дерева оказался полностью выдавлен, я посмотрел – медный, хлипкий, нажми сильней и вылетит.

– Вот, бюро было целым. Когда я в последний раз заходила, смотрела, чисто ли убрано.

– Давно это было?

– Когда заходила? Не знаю, может быть, дня три тому или меньше.

– Вы оставляли ту даму-гражданку одну?

– Наверное. Все же знакомая. Я, конечно, не следила. И выходила – принести ей бумагу. Потом звонили…

– А что-то пропало?

– Мне кажется, ничего. Но я не знаю, это ведь бумаги Нессы. Замок часто заедало, Агнесса злилась. Она сама могла слишком сильно дернуть ящик, а я просто не заметила. У меня нервы расстроены.

В ящике нашлась стопка писем. Какие-то документы. Старая разлинованная тетрадь, я полистал – лекции. У Агнессы был уверенный округлый почерк. Не действительные давно векселя, еще бумаги, счета, страховой полис на довольно крупную сумму. С началом НЭПа личным страхованием граждан стали заниматься сберегательные кассы Народного банка. На этом полисе стояла печать Госстраха. Значит, выдан уже при новой власти. Вера, заметив его у меня в руках, рассеянно пояснила:

– Теперь это можно, и мы оформили. У меня есть такой же на Агнессу.

Я просмотрел оставшиеся бумаги, выдвинув ящик полностью. Несколько фотокарточек, пустые конверты. И записная книжка в бордовой мягкой коже.

– Это книжка Нессы, – отозвалась Вера, перебирая фотокарточки в ящике. – Здесь еще была карточка Германа. Моего брата.

– Ее первого мужа, я помню.

– Не нахожу ее. Но неважно. Может, она в альбоме.

Задвинув ящик, Вера смотрела, как я листаю записную книжку. Хозяйственные записи, даты. Вложенный черновик письма, я пробежал глазами – обычные расспросы о здоровье, делах. Несколько последних страниц был вырваны. Но на чистых листах остался слабый оттиск, Агнесса, видно, энергично надавила на карандаш. При помощи мягкой кисти для проявления пальцевых отпечатков и порошка я прояснил надпись, вдавленную карандашом. Простейший способ, но действенный.

– Взгляните, вот тут была, очевидно, пометка – время, день, дальше несколько букв, но нечитаемо. Что это может быть?

Вера посмотрела.

– Скорее всего, портниха. Ателье в здании бывшей гостиницы. Агнесса часто у нее бывала. Вот, – она кивнула на круглую коробку на самом верху платяного шкафа, – не так давно забрала берет. Они сейчас в моде, а он, представьте, как оказалось, линяет! Ткань плохо выкрашена. Агнесса была в бешенстве, грозилась устроить скандал и забрать деньги. Ох, что же я говорю, – Вера вдруг тяжело опустилась прямо на кровать. Схватилась за щеки руками. – Знаете, мы перед тем, как они уехали, повздорили. И она первая подошла помириться, а у меня были пальцы в муке, и я от нее отмахнулась.

– Вера Леонтьевна, уверяю вас…

– Не хочу! Не буду ничего слушать. Простите, мне это тяжело. Вы хотели посмотреть ее вещи, письма – смотрите! Я уйду, не стану мешать.

Она вышла, не закрыв дверь. Я мельком посмотрел шляпные картонки, распахнул шкаф. На столике розовый круглый след от коробки, пудра «Ориган ТЭЖЭ, Трест «Жиркость» – прочел я мелкие буквы на обороте. Щетка для волос. Обычный женский набор, насколько я мог представить. Крышки флаконов граненого стекла торчат карточными пиками. «Мизер как трамвай – ушел один, придет следующий», – всплыла карточная присказка. Здесь был на самом деле мизер, но в другом смысле. С собой я забрал записную книжку Агнессы Нанберг, письма и конверты, которые нашел в ящике бюро. Когда я выходил, на лестнице послышался размеренный стук подкованных сапог. Вернулся шофер Петя. Поздоровавшись, потащил свертки в общую кухню, заговорил с Верой о хозяйственных делах.