То, что осталось от сгоревшего парохода, отбуксировали за причалы и склады. Улицы Ростова в последние годы тонули в шелухе подсолнухов, а вокруг порта к мусору мешалось еще и зерно. На кучах шелухи по обочинам толпились стаи городских птиц и чаек. Сквозь густой осенний туман, как через вату, звенели рынды на судах, грохотали телеги, слышались окрики. Над рекой плыл дым катеров и моторных лодок. Вода в пятнах мазута билась, переворачивая щепки у берега. Здесь был другой город, который строился и жил от порта.

От храма к гавани сеткой накинуты улицы. Вдоль них к базару поднимаются дома коммерсантов, построенные с претензией на роскошь, но на фундаменте крепком, не легкомысленном. Здесь сплошь лавки и магазины. Ниже, у реки, и уже ближе к порту – дома и бараки рабочих. Виднеется темное шестиэтажное здание мельницы старообрядца Парамонова. Еще ближе к порту ночлежки, клоповники. Квадрат города, куда входят два базара – Старый и Новый, а также ростовский порт, – самый давний. Это границы крепости. Вокруг Старого базара всяких жуликов полно, но есть еще и Новый, славящийся, как пишут в наших бесполезных отчетах, «скупщиками краденого, спекулянтами золотыми, серебряными и другими вещами», туда ежедневно являются матросы, отбирают разное имущество, и бороться с ними постовой милиционер и дежурный по базару не в силах. В этот квадрат влезли и трущобы, поразительные по размерам для в прошлом уездного города. Два известнейших вертепа – «Окаянку» и «Обжорку» – много лет связывал между собой обычный, но необычайно запущенный базарный ватерклозет. После пожара на рынке притон немного перестроили. Ближе к береговой линии на содержателей притонов очевидно влияет романтика места и названия клоповников здесь другие: «Разливное море», «Дон». Обитатели «базарных» и «береговых» вертепов между собой всегда враждовали. Постоянные клиенты «базарных» звались кондукторами, бог знает почему. А уж «береговые» – ракоедами, по очевидной причине. В последние годы перед революцией врачи, общественность и частью полициейские чины начали разговоры о «внимании к трущобам». Однако те на месте. Перестроились немного. Посетители изменились. Но все так же здесь можно «угоститься» смирновкой или кокаином, сыграть в «стирки» – карты, за копейки снять койку на ночь или «нумер» пошикарней. В «нумерах» часты особые гости – взломщики сейфов и воры.

Порт Ростова мог бы поспорить с Одесским. Надо сказать, многие видели в двух городах сходство, выраженное в южном бойком характере, алхимическом смешении кровей, коммерческой жилке. Вместо соперничества города взаимно «впечатлились», как сказали бы в Одессе, оставаясь в неизменном друг к другу уважении. Однако предприимчивые ростовцы и здесь не упустили своего, наладив поставку и продажу импортных товаров из Одесского порта. Потом лихая воровская слава закрепила за городами прозвания «мамы и папы».

Порт, как и базар, то самое место, где, как в человеческой вене, – пульсирует ток жизни, ее кровь. В порт Ростова везли колониальные товары – оливковое масло, чай, кофе, апельсины, а оттуда – шерсть и зерно, медь и лес. И ведь подумать только – местные коммерсанты умудрились даже устроить первый в стране сеанс радиосвязи именно здесь! Деньги в очередной раз двинули прогресс, «беспроволочный телеграф» установили, чтобы легче было проходить узкие гирла Дона. На реке сильные течения, сложное судоходство.

Красные кирпичные стены портовых складов и административных зданий тянулись вдоль реки сплошной линией. Рельсы железной дороги уходили к хлебной ссыпке (элеватору). На мостках у стены грелись грузчики, я спросил у них, пройду ли к пароходу. Махнули рукой. Пробравшись через лес черных тонких снастей рыбаков на пристани и шныряющих в ожидании улова кошек, я вышел прямо к остаткам «Советской республики». Пароход пострадал гораздо меньше, чем я думал. На берегу перед ним возились несколько портовых служащих. Разглядывали ящик несгораемой кассы. Выяснилось, что после пожара его облили водой и распахнули. Документы и деньги, что были внутри, конечно, превратились в пепел.

– Вам подождать нужно было, слишком резкий скачок температур.

Один из них, перебирая сгоревшие бумаги, поднял голову.

– А вы, гражданин, откуда? С порта или с полиции?

– Из милиции. Нужно осмотреть пароход.

– Да, что же, – он бросил горелую бумагу и поднялся, – если надо, так смотрите. Я старпом. Вместо капитана.

Капитан, который сильно расшиб ноги на пожаре, оставался еще в больнице. А по сути под следствием – до разбирательства. Старпом, пожилой, с лицом, как старое седло, с сомнением посматривал на меня, на пароход, на матросов.

– Полезете, что ли? Ну, если шею свернете, нашей вины не будет.

Я заверил, что точно не будет. Но для начала спросил, не помнит ли он среди пассажиров Нанбергов. Фотокарточка Агнессы Нанберг была со мной. Страпом покрутил карточку в руках, сунул остальным.

– Вроде бы эта дамочка-гражданка была с мужем. Такая она… заметная. Хотя, может, и не она. На пассажиров мне смотреть особенно недосуг. Сами понимаете. Гражданка была. Попросила устроить ей каюту.

– А разве есть каюты?

– Так есть. Она сказала, муж устает на службе. Я их разместил, – он насупился, напрягся, – а что же? Разве нарушение?

Я понятия не имел, нарушение это или нет, но уверил его, что все в порядке.

– Эту каюту часто занимают?

– Иногда пускаем. Бывает с дитем грудным. Или приличная публика. Гражданочка была чисто одета, что не пустить. Опять же, муж военный, солидный.

Я мог угадать ответ, но все же спросил:

– А во время пожара вы их видели?

– Да куда ж. Не до того нам было. Мы ведь… чтобы все, а оно вон как вышло. Капитан под делами, расспрашивают его. Как будто он виноват! А пароход-то старый! Ваша контора придумает, за что человека ухватить, – старпом сплюнул длинно. – Ну, полезете, что ли?

Я хотел еще узнать про эвакуацию, но посмотрел в тоскующее неприязненное лицо и решил с расспросами повременить.

– Полезу. Но только с вами, вы там все знаете, подскажете мне.

– Конечно, там в любой момент подломится, что уж, давайте.

Приличный кусок носовой части справа сгорел, палубу огонь затронул меньше. Старпом заметил мой взгляд и объяснил:

– Так ветер пошел, – он говорил «пошо́л», – с той стороны, понесло огонь вот и… – Он дернул доску обшивки и показал, что она обуглилась полностью. – А там и немного совсем сгорело, – махнул рукой на другую сторону.

Пароход небольшой, двухпалубный. Американской системы с задними колесами. За дощатой рубкой, поднятой к небу пальцем, торчит труба.

– Судно старое. Но построено на совесть, англичане делали, – мой проводник ткнул в круглую чугунину на стене, и я прочел английскую надпись «Ливерпуль предприятие Джона Лерда» (John Laird).

– Он ведь еще до Керчи, до Тамани бегал. Хотели аж на Константинополь поставить, из Таганрога.

До семнадцатого года работала линия Таганрог – Константинополь, рейсы шли через каждые две недели до самой осени.

– Но там море штормливое, не сдюжил бы. А когда срок ему вышел, тогда уж тут на рейс определили.

Пароход снабжался котлом, работавшим на антраците, и двумя паровыми машинами. Старпом толковал мне еще про парораспределительный механизм, что-то про «кулиску Гучча» или Гунча… Хорошо бы установить очаг пожара.

– А от чего загорелось?

– Сейчас уже не понять. Вообще оно бывает как? Вот, если, к примеру, нечистым угольем топят, тогда засор и пламя идет назад – вот тебе и пожар. А бывает другое, видите штырье торчит? – Я посмотрел. Железное вроде крюка крепление. – Это от фонаря. Конечно, по раньшему времени по циркулярному предписанию их надо олеином заправлять. Но олеина взять негде – керосином заправляли, а тот известно – что? Керосин горит враз. Темнеет сейчас рано. Ну и вот, если бы кто забыл опустить фитиль – то стекло лопнет запросто. Опять же если, допустим, взять канат, то может легко полыхнуть, маслом опять же пропитан.

Ногой он пошевелил мокрые и грязные канаты, обмотанные вокруг тумбы. Я подошел ближе, немного порылся среди обугленных досок, разыскал фонарь. Толстые стекла были целы, только сильно закопчены. Старпом глянул на фонарь мельком. Ни керосин, ни даже олеин, которого не достать, тут ни при чем. Когда я отодвинул остатки деревянной лавки от стены, в обшивке обнаружились дыры, входные отверстия от пуль.

– Стрельбу слышали?

Я открыл чемоданчик и начал вырезать ножом часть обшивки из стены – дерево было влажное, поддавалось легко, но действовать приходилось крайне аккуратно, чтобы не повредить пулю. Измеряя диаметр следов и расстояние между ними, я прикинул местоположение стрелявшего. Определить тип пули по ее форме не трудно – внешний вид пули «нагана», «браунинга», трехлинейки мне известен.

Старпом помолчал. Да, треск пуль отличают с Гражданской, не ошиблись бы.

– Слыхали… ваши ж и палили. А может, бандюки, все одно.

– Ты не перегибай все-таки.

Но он и сам понял, что хватил через край.

– Ладно. Тут, видишь, бочки стояли – солидол везли. И корзины – виноград поздний, да там черт знает что еще, а поверху корзин рогожи. Прикрыты ими. Бочки к этой самой матери лопнули, и рогожи сразу занялись. А тут дурак один схватил ведро, на палубе стояло, – и его на пламя! Оно, конечно, пошло сильнее. Руки ему сожгло начисто, говорят. Он и побежал, орет «батюшки, горим!». Конечно, паника. А горело уже тогда порядком – бросились тушить, кидали польты. Капитан приказал дать полный ход и поворотил пароход к берегу, на отлогое место. А тут откуда ни возьмись – баржа́! Мы не дали ей свистков, да она бы и не успела…

Стрельба объясняла, почему лопнула бочка, ее пробила пуля. Была только одна странность, насколько я понял, милиционеры и бандиты сидели в ресторане, когда началась паника. Ресторан располагался выше пассажирской палубы. Значит, стрельбу начали не они?

– Не дали свисток, а дальше?

– Предупредительный свисток мы обязаны дать, если маневр. Ну и зацепились. Тут уж пассажиры попрыгали в воду. Дурак этот, который воду лил, молодчик, возьми и сигани первым, за ним, как стадо баранов, пошла бросаться публика без расчета. Батюшки, смотрю, старуха на воде, у ней корзина с утками, она за корзину держится. И ведь вынули ее из воды, и цела! Четыре версты проплыла на утках!

Одной пассажирке раздробило ногу, несколько получили ожоги паром из переломленной при столкновении трубы. Погибших было в общем немного. Исключая милиционеров, полегших в перестрелке. До берега добрались почти все.

– Ну и вот, мы по течению пошли. А там пожарные подоспели, но уже горело не шибко. Забросали, затушили. Да и старичок наш, – старпом потоптал обгоревшие доски, – на совесть сделан! Хотя теперь уж точно спишут его… Ну, встали мы на мели в виду берега и спустили шлюпку. На лодках подошли рыбаки. Всех, кто попрыгал, почти и вытащили. У нас вмещается, ну, пусть сто человек. Ну, крайний случай, больше пассажиров. Еще команда. Из своих недосчитались двух матросов. От раньших времен в порту есть водолазный аппарат, но его и спускать не стали – нашли утопленников, в камыши их принесло.

Утопленников – вагоновожатого из трамвайного депо и пожилую станичницу опознали, как и тело осведомителя, поврежденное винтом. Молодая, физически развитая и здоровая женщина, как Агнесса, имела все шансы добраться до берега. Даже учитывая то, что Нанберг, очевидно, получил травму головы еще на пароходе и помочь ей не мог. И все же сам он оказался гораздо выше по течению реки.

– А что здесь?

– А тут рубка и вот – каюта. Капитан ее и уступает. А что с дамочкой-то? Потонула?

– Пропала, муж ее разыскивает. Может быть, еще что-то вспомните? Что может помочь.

– Да ведь при таком раскладе не до них. Тут вот она с мужем сидела. Вторая каюта у нас заставлена разным, не зайти. А тут лавка, можно доехать аккуратно. Дверь вышибли не пойми как. Вот, – он покрутил полотно, держащееся на одной петле, – и стекло, конечно, разбито.

– Я осмотрюсь.

Он отошел к борту, закурил.

Я заглянул в каюту. Кое-что попорчено водой, но не сильно. Есть следы огня – корзины с рогожей и бочки стояли вдоль стены, но все же не близко – дверь только обгорела, стекло в ней лопнуло или выбито. Осколки валялись тут же, несколько чудом держались в раме. Я вынул их и осторожно сложил с теми, что разыскал на палубе. Сетка радиальных трещин в левом углу, расходящихся от центра. Я мог предположить, что стекло разбито пулей, и вряд ли ошибался. Саму пулю я не нашел, гильзы тоже.

Каюта узкая, тесная, как чулан. Высоко под потолком два иллюминатора. Полосатая обивка дивана полиняла и заштопана. Узкий деревянный столик. На полу царапины, похоже на следы волочения – может, тащили сундук или чемодан. Чертов Цырыпкин! Фотограф бы тут пригодился. Облокотившись о стену, я сделал набросок каюты, поточнее записал обстановку. Все-таки придется его вызвать сюда – снять царапины на полу. За подлокотником мягкой обивки сиденья я нашел несколько окурков. Папиросы, крученый табак. Продаются всюду, не дешевые, но и не слишком дорогие. Тот, кто оставил их, либо пользуется мундштуком, либо аккуратен, нет явных следов зубов. От одежды часто остаются волокна на острых и выступающих предметах – я нашел клочок рыжего меха. Достал фонарик, чтобы осмотреть пол. Отодвинул полосатый диван. Под ним в глубине у стены валялся смятый комочек визитки «Частное товарищество «Труженик». Лучшие скобяные товары». Кроме этого, ничего существенного. Со столика и сиденья дивана можно попробовать снять отпечатки. Следы рук на пожаре, в общем, сохраняются. При косом свете фонарика их можно рассмотреть на гладких поверхностях, стекле или металле. Я выкрутил плафон лампы над столиком. Без помех осмотрел металлический выключатель под ней. Отпечатки были, но четкого ни одного, все вперемешку. Был смысл поискать в неочевидных местах, на внутренних поверхностях мебели. Каюту явно убирали не часто. Прекрасные отпечатки нашлись на внутренней поверхности столика и немного нечеткие – на его крышке, как если бы этот предмет мебели схватили, чтобы отодвинуть. За спинкой лавки следы рук тоже были, но полностью смазанные, как будто кто-то в перчатках решил прибраться здесь и стереть пыль. Такие же нашлись на толстой резной ножке диванчика. Непонятно пока, что это мне дает. Я и так знал, что Нанберги были здесь. Пока я возился, наверху начался стук и послышались шаги. Я выглянул, старпом все так же торчал на палубе.

– Скажите, вы говорите, что в каюту не заходили?

– Да, туда никто. Капитан дал ключ, я отомкнул, а дамочка зашла. Потом уж вроде и муж подошел. Я его мельком видел.

– А перед этим открывали каюту?

– Да вроде нет, не нужно было.

– Там убирали, ну, может, заходили, драили полы?

– Ну, иногда заходили конечно, порядок навести, то, другое, но чтобы часто – так нет. Ни к чему. Там же грязного груза не возим.

Он вдруг заорал, замахал руками. Я вышел из каюты и, задрав голову вверх, увидел ноги, чумазые лица, следом на палубу полетела бутылка.

– Оборванцы лезут! Шуганул. Ищут вещи. Растаскивают, не уследишь. Ручки с дверей поснимали. Народец. Эти, босота, что с них взять? А тащут ведь и обычные граждане, гоняем.

Я спустился к реке, вымыть руки от копоти. Вода остро пахла рыбой.

Потом, уже на пристани, разыскал кондуктора. Она отделалась ушибом и ожогом, поврежденная рука была забинтована. Здоровой она ловко раздавала розовые корешки билетов. Между делом рассказала мне, что контроль очень формальный. Много безбилетников. Она помнила Нанберга, но не была уверена. Вроде был высокий гражданин с женой.

– Ее вы рассмотрели?

– Дама, в шляпке как все, – она отвлеклась, проверяя билет. – Да, знаете, эта дама хорошо была одета. Но легко, не по погоде.

– А как она себя вела, может, они с мужем встретили тут знакомых?

– Ой, ну откуда же, я не помню, – она вдруг рассмеялась, – туфли! Вот их я запомнила. Я же им, пассажирам, не смотрю на лицо, все больше на билеты да под ноги, смотрю, куда ступить, толпа, вещи. Вот ее туфли я запомнила, замша, пряжки широкие. Но это, может, я и спутала уже. Народу много.

В который раз я пожалел о смекалистых свидетелях, которые помнят все до мельчайшей родинки и существуют только в воображении. С кондуктором мне скорее повезло, немногие бы запомнили и это. Хотя о родинках.

– Этот мужчина, который был с ней…

– Он уж после подоспел, она прошла, а потом он! Я к нему сунулась спросить за билет. Важный товарищ, сразу видно. При шляпе, в пальто. Кашне мотается. Махнул мне рукой, мол, билеты у жены. Я смотрю, она уже поднялась наверх. Но ведь билеты-то у нее были, я их проверила. Я и не стала его останавливать.

Позже я расспросил Петра, шофера Нанберга. Он рассказал, что привез Леона к пристани, где его должна была ждать Агнесса. Но как они садились на пароход, не видел. Нанберг попросил остановить автомобиль в начале спуска улицы и сказал, что хочет пройтись пешком. Расспросами я надеялся помочь Нанбергу восстановить картину этого дня, помочь его воспоминаниям. Приметы Агнессы Нанберг я оставил дежурному, вдруг кто-то из милиционеров наткнется на нее. Или на ее тело.