Подбрасывая пятачки на ладони, он пошёл к турникету.

— Ну, о чём задумались, молодой человек? — строго поторопил его сзади взрослый женский голос. — Идите же, не задерживайте.

Он опустил монету в отверстие и прошёл сквозь турникет.

"А может, всё ещё не так плохо? Воронин ведь сказал, что с первого разу ни у кого не получается… Нас ведь будут учить…Нет, нет, я должен справиться".

Так, не переставая размышлять о себе и о минувшем дне, он добрался до общежития. Пятиэтажное кирпичное здание располагалось на Очаковском шоссе.

У общежития три подростка сидели на спинке заснеженной скамейки и нестройно тянули какую-то мелодию. Один из них самозабвенно бил по струнам гитары и с воодушевлением мотал головой. Все трое отбивали ритм ногами, их сильно расклешённые брюки давно смели весь снег со скамьи и сильно промокли внизу, но мальчишек это не тревожило.

Виктор улыбнулся и прошёл в подъезд.

В это общежитие он въехал всего неделю назад…

***

Шок от первого дня стажировки был столь силён, что Виктор не мог вернуть себе хорошее настроение даже вечером, когда Андрей Сытин позвал его в свою комнату, чтобы в кругу старых и новых знакомых отметить Старый Новый год. Следующий день был у Смелякова выходной, и Виктор позволил себе засидеться у Сытина за полночь.

Когда он вернулся к себе, навстречу ему вышел Саша Журавлёв, проживавший в той же комнате. Он работал в отделе уже год.

— Витька, здорово, — он протянул руку. — Ну как первый день? Хреново?

— Не то слово, — Виктор кивнул. — Чувствую себя последним дураком.

— Не надо нервничать, старик. Всё образуется.

— Тебе хорошо говорить, у тебя это всё уже позади. Скажи, ты тоже ничего поначалу не мог запомнить?

— Тоже. Я не только не мог ничего запомнить, я ещё и боялся всего… Слушай, давай дёрнем по случаю Старого Нового. Ты как? А то я припозднился, теперь уж поздно по гостям…

— Вообще-то я уже дёрнул.

— Ерунда. Давай по рюмочке "Чинзано" хватанём.

— "Чинзано"? Это что? — не понял Смеляков.

— Вермут итальянский.

— Откуда? — удивился Виктор.

Журавлёв пошёл на кухню.

Их квартира состояла из просторной комнаты, кухни, туалета и ванной — почти шикарно. Обычно в общежитиях был общим на целый этаж санузел, куда надо было мчаться через весь коридор да ещё стоять там в очереди. Кухня тоже в общежитиях была чаще всего тоже одна на этаж, пропахшая прогорклым маслом, хозяйственным мылом и копотью.

Журавлёв громыхнул чем-то в холодильнике и вернулся в комнату с бутылкой "Чинзано", отвинчивая на ходу крышку.

— Ну, Витька, с начинанием тебя, — крякнул Сашка. — За твой первый день на посту.

— Спасибо, — Смеляков медленно выпил напиток, вкус которого показался ему настолько удивительным, что сравнить его было не с чем.

— А в Москве, что ли, запросто можно такую штуку купить? Ну, вот это самое "Чинзано"?

— Нет, старик, это посольские мне подарили.

— Посольские? — не понял Виктор.

— Да, дипломаты. Они часто подносят подарки. Ты не смотри на меня так удивлённо. Ты ещё ничего, собственно говоря, не знаешь. Это только поначалу кажется, что мы должны видеть в них исключительно врагов…

— А как же иначе? Мы же на службе.

— Служба службой, а дружба дружбой. Слышал такую поговорку? Вот она к нам с тобой в полной мере относится. Ты пойми, что иностранцы — такие же люди, как мы с тобой и как все наши ребята. Просто живём мы в разных странах. Я в начале службы тоже брови сводил, когда ко мне кто-нибудь из посольских подходил и разговоры заводил…

— А теперь?

— Теперь я со многими в хороших отношениях.

— А работа?

— Работа есть работа. Они же не дураки. Они прекрасно знают, чем мы занимаемся. Но у них своя работа, а у меня — моя.

— Но подарки? — уточнил Виктор. — Разве это разрешается? Ведь это может рассматриваться…

— По инструкции, от подарков мы отказываться не должны. Но получив их, нам полагается сдать подарки и получить за это денежную премию.

— Ну и?

— Кое-что сдаём, кое-что оставляем себе, — Журавлёв протянул руку к "Чинзано". — И в этом смысле мы имеем то, чего не имеют очень многие граждане нашей страны.

— То есть?

— Сигареты, конфеты, спиртное. Ну да хватит об этом… Со временем сам всё увидишь. Теперь давай сразу за Старый Новый год, а то погода сегодня чертовски холодная была, продрог я совсем, спать хочу. Выпьем — и на боковую.

— Понимаю, — Виктор отпил из стакана, стал и шагнул к окну. — Ты знаешь, я сегодня когда возвращался с поста, вдруг как-то по-особому ощутил себя здесь…

— Где?

— Ну, в Москве. Приехал в общагу, посмотрел в окно и увидел дома. Всюду огни, огни, окна… И в каждом окне — своя жизнь. И я ничего об этих людях не знаю… А ведь у них у всех есть свои заботы, проблемы, любят они друг друга в этих окошках, ненавидят, планы строят на жизнь, на меня, может быть, смотрят, а я их не вижу… И всё это похоже… Не знаю, как точнее выразить… Это как огромный организм, я имею в виду Москву… Понимаешь?

— Не совсем, — признался Журавлёв.

— Ну, вот я представил, что Москва — это организм. Любой большой город — организм. У него полно всяких артерий, всё струится, пульсирует, течёт куда-то. Идёшь по улице — всё вроде бы хаотично. А на самом деле всё упорядочено, за всем стоит какой-то глубокий смысл… Я это на посту очень остро почувствовал, ну и потом тоже… Слушай, Сашка, а ты вот сказал, что поначалу чего-то боялся на посту. А чего боялся-то? — спросил Смеляков.

— Всего боялся: что не увижу чего-то важного, и того боялся, что увижу правонарушителя, а сделать ничего не сумею, и много всякого другого… Но вообще-то в нашей с тобой профессии страх противопоказан. Страх мешает, а поводов он для себя найти может сколько угодно, хоть на пустом месте вырастет… Человек, когда боится, перестаёт себя контролировать. Так что забудь о всякой боязни. Ты — будущий офицер! Это звучит гордо!

Виктору вспомнилось, как он, примеряя милицейское обмундирование, долго сидел и с восхищением разглядывал брюки, по внешним сторонам которых ярко выделялись красные полоски. Как это показалось торжественно и почти невероятно, что вдоль швов на штанинах красовался офицерский кант! Это, конечно далеко не генеральские лампасы, но ведь тоже здорово — уже принадлежность к офицерской семье, хотя Виктор ещё не получил офицерского звания! Вспомнилось, как он долго сидел, поглаживая руками брюки.

И Смеляков улыбнулся.

СЕЛО ЧЕРНОКОЗОВО. АНТОН ЮДИН.

Юдин пришёл домой в плохом настроении и, швырнув китель на незастеленную кровать, долго ходил из угла в угол. Иногда он останавливался перед стареньким сервантом, доставшимся ему в наследство от предшественника, и постукивал пальцем по его поверхности. Делая глубокую затяжку, Юдин подходил к столу и сбивал пепел с папиросы в консервную банку из-под сардин, стоявшую на самом краю стола. За окном лежала густая ночная тьма. Свет единственного фонаря во дворе падал на заднее колесо ржавого старого трактора, находившегося здесь с того самого дня, как был построен дом для офицеров ИТК.

Докурив папиросу, лейтенант направился к холодильнику. Обычно Антон Юдин не ужинал, но сегодня его терзал голод. В холодильнике нашлось несколько яиц, кусок варёной колбасы и наполовину пустая банка тушёнки, затянутая слоем плесени. Из включённого радио, висевшего над холодильником, донёсся до Юдина голос диктора:

— Завтра советский народ, всё прогрессивное человечество торжественно отмечают 57-ю годовщину Советской Армии и Военно-Морского Флота. Рождённые Великим Октябрём, Советские Вооружённые Силы с честью и славой пронесли боевые знамёна через суровые военные испытания. Беззаветным служением Родине, делу коммунизма они заслужили любовь и признательность народа нашей страны, трудящихся всего мира…

— Мать твою, завтра же праздник, — выругался Юдин, — а у нас хоть бы хны, у нас всё та же уголовная жопа!

Дверь в квартиру внезапно распахнулась, и Юдин, повернувшись, увидел капитана Терентьева. Он стоял в проходе, одетый в просторные армейские трусы синего цвета и длинную майку навыпуск.

— Петрович? — удивился Юдин. — Ты откуда? Ты же в отпуск уехал, на юг.

Терентьев был начальник оперчасти.

— Отпуск, ядрёна корень, — Терентьев захохотал. — Да ну его в задницу! Что б я ещё хоть раз…

— Ты вернулся, что ли? — никак не мог понять Юдин.

— Как видишь, Антоша, вернулся. И больше меня никто не заставит… Пойдём ко мне, отметим моё возвращение в нормальную жизнь…

Капитан Терентьев был, что называется, "под газами". Он то и дело облизывал лоснившиеся губы, криво улыбался, показывая неровные мелкие зубы, таращил покрасневшие глаза и постукивал ладонью по своему круглому животу, который он называл "трудовой мозолью". Под его левым глазом расплылся тёмный синяк.

— Пошли, — капитан зашлёпал босыми ногами по коридору к своей комнате.

Они жили на одном этаже, но в разных концах длинного коридора. Три тусклые лампочки освещали мутным жёлтым светом неровные стены коридора, покрытые масляной краской омерзительного бордового цвета. Кое-где на стенах виднелись глубокие трещины и следы просочившейся из-под крыши воды. Возле двери, ведущей на лестничную площадку, стоял разобранный детский трёхколёсный велосипед и деревянный ящик зелёного цвета, доверху наполненный песком, над ящиком торчали два крюка, предназначенные для того, чтобы на них крепилась лопата, но лопата отсутствовала.

— Случилось, что ли, чего, Петрович? — Юдин шагал следом за Терентьевым, разглядывая потную шею капитана. — Какого ты вдруг вернулся-то?

Капитан снова захохотал.

Три дня назад он отправился в Кисловодск по путёвке. Долго ворчал, что отпуск зимой дали, а не летом, но всё же уехал. На автовокзале в Грозном капитан зашёл в буфет, чтобы выпить бутылочку пива.

— И ты понимаешь, — рассказывал он Юдину, усаживаясь на продавленный диван, — дёрнул меня чёрт подойти к мужикам, ну, чтобы выпить в компашке… Там у одного столика притулились какие-то интеллигенты, а возле другого стояли наши…

— Наши?

— Ну из "откинувшихся", я их мигом определил. Ты ведь, Антонха, понимаешь, мне с интеллигентами-то травить не о чем, — капитан поднял бутылку водки и, помедлив, наполнил два стакана до половины. — А с блатными я как в своей тарелке, сколько лет зоне отдал, мы ж на одном с ними языке говорим. Ну, словом, стоим, баланду травим, они под столом поллитровку разливают по стаканам… У меня, значит, до автобуса ещё час почти был. Мы, наверное, пузыря два раздавить успели, и я не заметил, как время просвистело. Моргнуть не успел, понимаешь, развезло меня, про автобус и думать забыл… А тут менты, мать их, нагрянули, тёпленькими нас всех повязали… — Терентьев выпил залпом свою порцию водки и сразу плеснул себе в стакан ещё. — Я начал рыпаться, мол, я свой, свой, а они не слушают, падлы, и сразу мне в рыло… Я же в гражданской одежде-то, не в форме, а когда обнаружили мою ксиву в пиджаке, то уж поздно было — морда уже расписана на славу…

— Извинились хоть?

— Извинились. Только что с того? Мне ж обидно: скрутили вместе с ворами, как блатного! И автобус ушёл, и морда разбита… Ну, после-то мы у них в отделении посидели, пузырёк раздавили, так сказать, за дружбу… Словом, отпуск удался. Видишь, продолжаю гулять… Давай ещё по маленькой…

— История, — усмехнулся Юдин.

— Жизнь! — уточнил капитан. — И она у нас с тобой не сахаром полита. Вишь, вроде и не урки мы, а за нормальную публику нас не принимают.

— Ну ты сам виноват, Петрович. На хрена с блатными пил?

— А с кем ещё? Мне с ними просто, никакого напряга. Интеллигенты вон те про книгу трепались, про Маргариту какую-то, а мне разве приятно, что я про это ни гу-гу не могу? Разве хочется быдлом выглядеть? Я потоптался рядышком, посопел в тряпочку и отвалил — ни словом не могу в их базаре поучаствовать. Вот и пришвартовался к блатным… Эх, проще надо быть, простота нужна…

— Неужто мы ни на что лучшее не годимся, Петрович?

— Годимся, не годимся… Чего попусту травить? Мы поставлены общество от воровского мира оберегать, чтоб у них очко у всех распухло! А с кем поведёшься, от того и наберёшься, братец. Вот мы и набираемся… Это мы с тобой ещё не в летах, ещё молодые, чёрт возьми, но уже сами, как урки стали. А во что мы превратимся к старости? Нет, ты только подумай, Антон, на кого мы станем похожи? А? Подвигов не совершаем, преступников не ловим, книг не читаем… Просто цепные псы. Пришпилили нас к этой работе и баста! Никуда не рыпнешься отсюда… Я об этом, что ли, мечтал?

— А ты, Петрович, о чём мечтал? У тебя разве были мечты? — лейтенант потянулся к бутылке за новой порцией.

— А разве нет? Ты, что ли, не мечтал, когда пацаном был? Да и сейчас мечтаешь! Все мечтают! Все хотят лучшего! Но мы — офицеры! — капитан перешёл на крик. — Мы выполняем, мать их, то, что нам приказывает Родина! А Родина и Отечество, скажу я тебе, это… это… — он замолчал, не найдя в своём словарном запасе ничего подходящего. — Хрена с два! Ничего я тебе не скажу! И вообще — всё вокруг дерьмо!

— Дерьмо, — согласился Юдин.

— Поэтому надо нам добавить по капле… У меня портвешок есть, мировое винище, — с заговорщеским видом сообщил Терентьев. — Отполируем?..

Утром Юдин проснулся с больной головой. В животе крутило, накатывала тошнота. Спустив ноги с кровати, он издал мучительный вздох. Брюки и рубаха валялись на полу комом.

"Выгладить надо бы".

С трудом передвигая ноги, он добрался до умывальника и подставил лицо под холодную струю. Голова раскалывалась. Боль распирала виски и пульсирующими ударами била в затылок.

"Ох, ну и хрень!"

Вдруг вспомнилась какая-то женщина.

"Люська!" — мелькнуло в его голове.

Люся была женой майора Нестеренко, заместителя начальника колонии, отправленного на прошлой неделе в больницу из-за тяжёлой пневмонии.