-Да уж присядьте, пожалуйста! - радушно позволила учительница.

-Как вы устроились? - тут же поинтересовался прокурор.

-Спасибо, мы устроились в гостинице, - ответила Ольга Николаевна.

-Честно говоря, я так и думал, что вы не оставите девочку в нашем милицейском гадюшнике, - сказал прокурор. Потом обратился к Закировой:

-Ты выглядишь великолепно, девочка!

Лина не ответила ничего, а только смутилась и покраснела.

-Ну-ну, не стесняйся! - улыбнулся прокурор. - Хорошего стесняться не надо. Стало быть, вы останетесь в городе до понедельника? - спросил он у Ольги Николаевны.

-Да мне в любом случае пришлось бы тут оставаться. Ближайший рейс к нам будет только в понедельник.

-Да, я в курсе, - сказал прокурор. - А что это у вас тут за беседа была с моими "друзьями"?

Ольга Николаевна удивленно посмотрела на прокурора. Потом повернула голову к соседнему столику. Молодых людей, сидевших минуту назад за ним, сдуло ветром.

Прокурор рассмеялся от всей души:

-Это они меня увидели и слиняли! - пояснил. - Видите ли, эти "друзья" проходили у меня по одному делу. Правда, всего лишь как свидетели. Но я давно уже накопал на них много всего. И они это знают, потому и обходят десятой дорогой. Как это вам удалось так быстро и без приключений отвязаться от них? Я уж было приготовился идти на выручку.

Теперь очередь смеяться пришла Ольге Николаевне:

-Я сказала им, что мой отец - вор в законе, который в настоящее время отбывает срок на Сахалине, и что, хотя ему еще мотать пять лет, он наладил хорошие связи с преступниками, которые еще на воле. И если я захочу, то местная братва найдет хорошие аргументы, чтобы остудить самые горячие головы.

-И они вам поверили? - удивился прокурор.

-Еще бы! - восторженно воскликнула Лина. - Ольга Николаевна объяснила все им на самом настоящем воровском языке.

-Вы знаете уголовный жаргон? - опять удивился прокурор.

-Но ведь я же филолог, - объяснила Ольга Николаевна. - Я обязана знать всю лексику в полном объеме.

-Вы удивительная женщина! - воскликнул прокурор.

-Ну, что ж, спасибо за комплимент! - поблагодарила Ольга Николаевна, поднимаясь с места. - Нам пора. - Она протянула прокурору руку:

-Прощайте, Федор Петрович! Мне было очень приятно с вами общаться.

-Вы разрешите проводить вас? - попросил прокурор.

-Вы желаете поухаживать за мной? - спросила учительница.

-Нет, что вы?! Впрочем, да! Я очень хотел бы за вами поухаживать.

-Ничего не получится, - отказала Ольга Николаевна.

-Почему?

-Я при исполнении, - пояснила она.

-Тогда, может быть, вы возьмете мой домашний телефон? Возможно, вам понадобится помощь. Тут в этом вашем деле, по-моему, имеются большие нестыковки. Я не знакомился с ним, хотя, вероятно, следовало бы. Я всегда к вашим услугам, - предложил прокурор, провожая своих дам к выходу.

-Возможно, понадобится ваши услуги, - согласилась Ольга Николаевна. - Но удобно ли мне будет звонить вам на дом? Я не хотела бы, чтобы из-за меня у вас были неприятности.

Прокурор улыбнулся:

-О, вам нечего беспокоиться! Я живу один.

Учительница удивленно посмотрела на этого красавца-великана.

-Действительно, один, - заверил он, протягивая собеседнице листочек с номером телефона. - Вот как-то до сих пор не удосужился завести семью. Здесь с этим делом сложно. У нас же в Западной Сибири женщин мало. В основном, мужики кругом работают: нефтяники, газовики, буровики, лесорубы, сплавщики, геологи.

-Спасибо за все, - сказала Ольга Николаевна. - Нам, действительно, пора. Прощайте!

10

-Ну, вы даете! - восхищенно объявила Закирова, когда они зашли в номер. - Просто отпад! Как вы их всех уложили! А я сразу-то испугалась. Думала, что нам хана.

-А тот парень, который к тебе приставал, он кто?

-Ой, да шестерка один. Он как-то к Лыгареву приезжал за чем-то. Не знаю за чем. - Лина нервно передернулась и отвернула взгляд.

-Да, компания у тебя была превосходная! Ничего не скажешь. Слава богу, что уже все позади!

-Вы так думаете? - с надеждой взглянула на учительницу.

-Вполне! Если, конечно, ты сама захочешь изменить в себе что-нибудь.

-А у вас, что, и вправду папашка - большой человек?- сменила Закирова тему разговора.

-То есть авторитетный вор в законе?

-Ну да.

-Да бог с тобой! - сказала Ольга Николаевна. - Мой папа умер, когда мне было семь лет. Потом через год умерла мама. А меня и младшего брата воспитывала бабушка. Она и теперь живет в деревне под Воронежем.

Закирова удивленно выпучила глаза:

-Откуда же у вас тогда все это?

-Ты хочешь сказать: моя профессия, иностранный язык, независимость и возможность посещать рестораны?

-Ну, в общем, да. С вами же всякие начальники, как с равной, разговаривают. Да и вы никому спуску не даете.

-Учиться много надо, деточка моя, чтобы такой независимой быть, и укладывать противников на лопатки без боя. Надеюсь, это тебе понятно?

-Еще бы! Вон, вы их как всех! Даже не крикнули ни разу. А они, как сявки, вокруг вас. Ой, правда, смешно так!

-Ну, ладно, оставим аплодисменты на потом! - остановила учительница. - Давай, двигай в ванную! И спать! Культурную программу на завтра придумаем утром.

Никакой сон не шел в эту ночь к Ольге Николаевне. Ну, хоть глаза выколи! Не сказать, чтобы и кровать была неудобная. Нормальная кровать: широкая деревянная, из тех, какими обычно укомплектовывают "люксы" провинциальных гостиниц. И никакие посторонние городские шумы не мешают. Какие шумы? В этой, оставленной Богом, сибирской глубинке с полным отсутствием какого-либо общественного транспорта долгими зимними ночами даже тараканы ведут себя смирненько. Возможно, тоже впадают в зимнюю спячку.

Всякие неспокойные мысли не давали спать Ольге Николаевне Весниной, учительнице русского языка и литературы Таловской 8-летней школы. Какого черта она ввязалась во всю эту историю с судами и пересудами, в сотый раз спрашивала она себя. Могла же, например, вообще остаться в стороне от этого дела? Нет, не могла, отвечала себе. Потому что всегда и везде старалась занимать активную жизненную позицию. Потому что стремилась к справедливости. Потому что считала, что порок должен быть наказан. Торжествовать должно добро, закон и порядок.

"Ну, и что? Какая в этом деле получилась справедливость, кто наказан, и какое добро торжествует? Нет, ну, внешне, конечно, все в полном порядке, соблюдены все нормы, сроки. И даже с моралью все в полном ажуре. Только какая, к черту, здесь мораль присутствует, если в итоге получилось форменное и безобразное насилие над природой. И это насилие порождает новые пороки, из которых ненависть и стремление к мщению (самые естественные в данной ситуации) уже проявились довольно явственно. Справедливость и добро - это когда рождается радость и свобода, когда человеку счастливо и покойно. Но разве от итогов всей этой судебной "деятельности" кому-либо стало радостно, покойно, свободно и счастливо? Да никому. Абсолютно. Одни только мучения и страдания получили все участники от разыгранного вчера балагана.

В самом трагическом положении, конечно, оказались Закировы-дети. Господи! Как они, все трое, цеплялись за мать там, у машины! Как неистово ревели и молили о защите! Взывали к справедливости, потому что нутром чувствовали всю несправедливость происходящего. Кого молили? Господа Бога разве что. Он, может, и услышал эти вопли. А люди? Впрочем, те, которые толпились рядом с Закировыми, конечно, слышали. Они и вышли на улицу именно для того, чтобы все услышать и увидеть. И продемонстрировать свою ненависть к нам. Ага! Я сказала: нам. Вот оно самое-то и то, что я сама причислила себя к этим, которые по другую сторону. Да ведь так и было, так и есть, что я вкупе с ними, а не с народом. И вчера с ними, и сегодня, и в понедельник я буду вместе с ними довершать свое гнусное дело. И вместе с тем я буду вещать этому народу разумное, доброе, вечное. Этому народу, который вынес мне свой беспощадный приговор: "ВОН, из поселка ВОН!" Пожалуй, только этот приговор и был наиболее справедливым. Но в силу вступит только тот приговор, который определили МЫ. А мы насильно разорвали кровные узы. Мы отобрали у матери её детей. Мы лишили её права, данного свыше. Мы это сделали, руководствуясь только лишь принципами нашей морали, которая не является абсолютно совершенной. И у этой морали есть обратная сторона, которая принесет свои пагубные плоды".

"... А по душам просто так с нею кто-нибудь разговаривал?" - вспомнила Ольга Николаевна вопрос судьи. "Действительно, разговаривал ли кто-нибудь с Закировой-матерью кто-нибудь из "вершителей судеб" по-человечески? - пришла в голову Ольги Николаевны мысль. - Ну, то, что различные "задушевные" разговоры у нее были со всякими дружками и собутыльниками, сомневаться не приходится. Собутыльники-то разговаривали, угощая водкой. А мы, так называемые нормальные люди? Каждый живой человек нуждается в душевном общении. А слабые, убогие, больные и обездоленные особенно. Их нужно понять, принять, пожалеть, с ними следует говорить бережно и осторожно. Им нужна действенная и эффективная помощь. А мы их презираем, пинаем, бьем, гоним от себя, наконец, судим беспощадно, прикрываясь добродетелью, оформленной в собрания, комиссии, советы и заседания различных комитетов. И при этом, мы безмерно гордимся своими достижениями от всяких подобных "мероприятий", и не устаем от самодовольных славословий в свой адрес. И у нас ни в одной извилине в мозгу не поворачивается, что мы гробим, ломаем, уничтожаем не только то и тех, кто путается у нас под ногами, но и самих себя. Души свои мы коверкаем, вот что! И потому от всех этих наших "благих" дел и от нашей "справедливости" мы не получаем ни покоя, ни радости, ни удовлетворения. Фу! Как все это мерзко!

Да, мерзко и противно! Потому и неспокойно. И не только мне, я думаю. Разве спокоен, к примеру, сейчас директор? Вряд ли. Разумеется, он вполне удовлетворился тем, что, наконец-то, все утряслось: школа избавилась от неудобной ученицы и от ряда "отрицательных показателей", возникших из-за этой ученицы, сохранена благодушная репутация самого директора, но, главное, наказан порок. Все так. Но почему директор так суетливо торопился, скажем, с тем, чтобы поскорее отправить ненужную ученицу в район? Что, нельзя было подождать до понедельника? Даже нужно было, чтобы избежать лишних проблем, связанных с выходными днями, когда не работает ни одно учреждение. Хотя бы ради гуманного отношения к девочке следовало не только до понедельника подождать, но и до того времени, когда, вообще, уже стало бы точно известно, куда ей надлежит ехать. К чему, спрашивается, устраивать ребенку лишние испытания с пристрастием? Почему директор, вообще, так сильно торопился со всеми этими процессами и обвинениями? Почему, действительно, сначала Закирову не заслушали на заседании районной комиссии по делам несовершеннолетних? Возможно, для исправления женщине достаточно было бы решения комиссии. И, вообще, с какой стати директор самостоятельно занялся этим делом? Кстати, по-человечески, он обязан был представить суду от общественности не обвинителя, а защитника. Но он стремился поскорее обвинить и покарать, а не защитить, разобравшись во всех деталях происходящего.

Ему тоже стыдно! Да. И неприятно. И потому он постарался как можно скорее убрать с глаз долой все, что мозолило бы его неспокойную душу. Он и свое гнусное дело постарался выполнить моими руками, чтобы не слишком жег позор. А я-то, идиотка, пошла у него на поводу! Действительно, "лоханулась", как сказала эта несчастная девочка. И вот теперь я рассчитываю что-то еще сделать для нее? Уже все сделала!!! Что теперь её ждет? Детдом? Ни в какой детдом её не отправят. Судья точно на этот счет высказалась. Да и этот идиот Гущин подтвердил. Спецучилище ждет этого ребенка в лучшем случае. А это зона. ЗОНА - и ничто другое. Только под удобной вывеской. Выдержит ли эта, уже сломленная насилием девочка все "прелести" зоны? Вот, в чем вопрос".

Ольга Николаевна осторожно поднялась с кровати и подошла к окну. Раздвинув слегка шторы, она принялась рассматривать заоконную ночь. Заснеженный город тихо и покойно спит. На улицах темно, хоть и усердствуют кое-где редкие уличные фонари. И в окнах домов тоже черно. Только лишь местами просматриваются желто-золотистые глаза, демонстрирующие полуночный образ жизни хозяев. Зато как золотисто небо! Мириады мерцающих звездных крупиц рассыпано по всему небосводу. Красота! "О, господи, как все прекрасно и гармонично в природе! - подумалось Ольге Николаевне. - И насколько беспорядочна и неустроенна жизнь человеческого общества. Мы далеко ушли от природы и, более того, мы принялись её перекраивать по собственному усмотрению. И мы основательно заплутали в своих передвижениях внутри природных кладовых. И потому принялись грубо вмешиваться в естественный ход её развития. Природа не простит нам. Я знаю: за все, что мы сотворили против природы, каждый из нас понесет личную ответственность. Я тоже понесу рано или поздно".

Кто знает, нужно считать это случайностью или закономерным следствием всего пережитого за последние два дня, но факт остается фактом: в эту ночь довольно долго не спалось и Закировой Лине. Конечно, её мысли, которые совсем не давали спать, были не столь глубоки, как у Ольги Николаевны. Но они были. Она думала об этой странной, на её взгляд, женщине. Об Ольге Николаевне. И мысли эти были жутко противоречивы.

"Фиг её знает, что она за тетка, - думала Лина. - Да и не тетка она вовсе. Какая тетка? Может, лет на десять всего старше меня. И выглядит, как девчонка. Ну, правда, строгая. Но в школе-то её любят. Говорят, что добрая и справедливая. Ага! Очень справедливая! Мать у нас теперь отняли от её справедливости. На суде, вон, как шпарила. И про мать всякое вранье базарила. "О детях не заботится, не создает им условий, и любит только в бутылку заглядывать"... Как бы ты заботилась, если бы в кармане ни шиша? А с работы гонят. У самой-то, вон, капусты куры не клюют, полные карманы. Стырить бы у неё половину да мамке послать! А ей все равно они ни к чему. Много она знает, мымра паскудная! Ну, вообще-то, знает она много. Факт. По-английски шпарит - мама дорогая! Да и не только по-английски. Не, она, конечно, бикса, что надо! И вся такая видная из себя. Ха! А директор её боится! Точно боится. Я видела в школе, как он перед нею, как сявка. И так прыгнет, и по-другому вякнет. А она ему спокойно: так, мол, и так. Как шкету какому-нибудь. И с ментами она без всяких церемоний. Никого не боится. Во, баба! Не, нормальная она. Классная! Если бы она мать мою не засудила, я бы за неё кому хошь пасть разорвала. А чё? Она не жадина, не стерва какая-нибудь и, вообще, не западло. Другие как начнут баланду травить, аж противно, хоть уши затыкай. А она честно: так и так. И вовсе не брезгует с честным человеком рядом оказаться. Другая ни в жизнь не потащила бы с собой в гостиницу. Бросила бы в ментовке, и поминай, как звали. А эта, вишь, пожалела. Ну, понятно: допёрла, что слегка лоханулась. А теперь вину загладить хочет. Другие допрут если, то еще злее становятся. Гляди, и не испугалась, что я дерну. Вот, возьму и дерну! Тут тоже какой-никакой причал имеется. Не, нельзя дергать! Слово дала. Западло нарушать. Если бы она из мусоров была, тогда не западло. А она сама все эти ментовки терпеть не переносит. Небось, приходилось когда-нибудь бывать. Сказала же, что без родителей росла. И какого черта она мать мою засадила? А то, может, и подружились бы".