Двое спящих.

Между ними было много общего, несмотря на явные внешние различия. Один был скромных размеров, другой — крупнее. Один из них был женского пола, другой — мужского. Рот первого вмещал смесь острых и ровных зубов, дававших ясное представление о его всеядности, тогда как зубы другого предназначались единственно для того, чтобы вонзаться и рвать на куски плоть. Оба они были потомками рода убийц. Это была генетическая тенденция, которую племя первого из спящих научилось сдерживать. Второй спящий сохранил свою дикость.

В снах этих двоих было больше различий, чем в их внешности. Сон первой был нелегким, воспоминания о невообразимых ужасах, пережитых недавно, всплывая из глубин ее подсознания, нарушали спокойный обычно режим гиперсна. Она бы встревоженно металась и крутилась во сне, если бы вмещавшая ее капсула не ограничивала ее движений, а мышечная активность в глубоком сне не была снижена до минимума. Поэтому она металась и крутилась мысленно. Но она этого не сознавала. В гиперсне никто ничего не сознает.

И все-таки часто темные и мерзкие воспоминания поднимались на поверхность, как сточные воды просачиваются на городскую улицу. На какое-то время они нарушали ее покой. Потом она начинала стонать в своей капсуле. Ее сердцебиение усиливалось. Компьютер, наблюдавший за ней, словно электронный ангел, отмечал ее возрастающую активность и, снизив температуру ее тела, увеличивал поступление стабилизирующих препаратов в систему ее жизнеобеспечения. Стоны прекращались. Спящая успокаивалась и вновь погружалась в свои подушки. Теперь пройдет какое-то время, прежде чем ночной кошмар вернется снова.

Спящий рядом маленький убийца тоже дернулся несколько раз, как бы откликаясь на беспокойство более крупного существа. Затем он тоже расслабился, мечтая о маленьких теплых телах и потоках горячей крови, о том, как приятно быть в компании себе подобных. Каким-то образом он знал о том, что двое спящих очнутся одновременно или не проснутся вообще.

Последнее предположение не потревожило его покой. Он был более терпелив, чем его товарищ по гиперсну и имел более реалистическое представление о своем положении в Космосе. Он был согласен спать и ждать, зная, что если и когда к нему вернется сознание, он снова будет готов выслеживать и убивать. А сейчас он отдыхал.

Время проходит. Ужас — нет.

***

Солнца — это всего лишь песчинки в бесконечности пространства. Белый карлик едва достоин внимания. Такой маленький космический корабль, как челнок с исчезнувшего корабля «Ностромо», был едва ли не слишком крохотным, чтобы существовать в этой пустоте. Он дрейфовал в великом Ничто, как свободный электрон, покинувший орбиту своего атома.

Тем не менее даже свободный электрон может привлечь к себе внимание, если поблизости случайно окажется кто-то оснащенный соответствующей поисковой аппаратурой. Случилось так, что курс этого челнока пролегал поблизости от знакомой звезды. Но даже и в этом случае то, что его не просмотрели, было просто подарком судьбы. Маленький корабль прошел очень близко от другого корабля; в пространстве «очень близко» означает расстояние меньшее, чем световой год. На самом краю экрана поискового корабля появилась светящаяся точка.

Те, кто ее заметил, не хотели принимать это всерьез. Слишком мала для космического корабля, настаивали они. Да и не могло здесь быть корабля. И потом, корабли отвечали на позывные, а этот был тих, как покойник. Наиболее вероятно, что это — блуждающий астероид, огромный кусок железно-никелевой руды, летящий во Вселенной. Если же это — все-таки корабль, он ответил бы, услышав аварийный сигнал.

Но капитан поискового корабля был очень любопытным парнем. Незначительное отклонение от курса дало бы им шанс осмотреть молчащего бродягу, а небольшого и умно составленного бухгалтерского отчета будет достаточно, чтобы оправдать перед владельцами корабля стоимость сделанного ими крюка. Приказы были отданы, и компьютеры провели корректировку траектории. Мнение капитана подтвердилось, когда они подошли ближе к страннику; это был челнок с космического корабля.

Но и теперь не было никаких признаков жизни, ни ответа на вежливые обращения. Не горят даже ходовые огни. Тем не менее корабль не совсем мертв. Словно тело в холодной воде, он сосредоточил всю свою энергию для защиты чего-то жизненно важного глубоко внутри.

Капитан выбрал для вылазки на дрейфующий корабль трех человек. Мягко, как парящий орел, большой корабль приближался к «Нарциссу». Металл мягко коснулся металла. Прошла стыковка. Ее звуки эхом отозвались в обоих кораблях.

Надев скафандры, три разведчика вошли в воздушный шлюз. Они несли портативные фонари и другие инструменты. Воздух был слишком драгоценен, чтобы выпускать его в вакуум, и они терпеливо ждали до тех пор, пока их корабль не высосет из камеры весь кислород. Затем раздвинулась внешняя дверь.

Первое впечатление от челнока разочаровало их: через иллюминатор в двери не виделось никаких внутренних огней, никаких признаков жизни. Когда разведчики нажали кнопку внешнего открывания двери, она не открылась. Дверь была заблокирована изнутри. Когда люди убедились, что в отсеках нет воздуха, дверь стали вскрывать с помощью робота-сварщика. Два ярких факела прорезали тьму, впиваясь в дверь с двух сторон. Они встретились посередине. Двое людей обхватили третьего, который выбил дверь ногой. Путь был свободен.

Внутренний отсек корабля был темен и тих, как могила. На полу змеился обрывок кабеля. Его обтрепанный конец находился возле внешней двери. Выше, у кокпита, виднелся слабый свет. Мужчины двинулись к нему.

Знакомый купол капсулы гиперсна слабо светился изнутри. Перед тем как приблизиться к нему, вошедшие переглянулись. Двое из них наклонились над толстой стеклянной крышкой прозрачного саркофага. Позади них третий проверял аппаратуру и громко бормотал.

— Внутреннее давление положительное. Видимых повреждений корпуса и систем нет. Кажется и кабель не лопнул, просто они закрылись, чтобы сохранить энергию. Давление в капсуле устойчиво. Электропитание подается, хотя готов биться об заклад, что батареи почти разряжены. Посмотрите, как тускло горят внутренние индикаторы. Видели когда-нибудь такую капсулу?

— Конец двадцатых.

Сказавший это склонился к стеклу и прошептал в свой шлемофон: — Красивая дама.

— Красивая, подумать только, — голос его товарища звучал огорченно. — Все индикаторы жизненных функций — зеленые. А это значит — она жива. Парни, нам полагается вознаграждение.

Другой наблюдатель удивленно воскликнул:

— Эй, там есть еще что-то рядом с ней. Не человек. Тоже как будто живой. Плохо видно. Часть его скрыта ее волосами. Это — организм.

— Рыжий?

Командир тройки отодвинул их обоих и приблизил окошко своего шлема к прозрачному барьеру.

— Что бы это ни было, но у него есть когти.

— Эй! — один из мужчин подтолкнул товарища. — Может быть, это чужая форма жизни, а? В таком случае это стоит еще кое-каких долларов.

Рипли выбрала этот момент, чтобы слегка шевельнуться. Несколько прядей волос соскользнули вдоль подушки, позволяя лучше разглядеть существо, спящее рядом с ней.

Командир разведчиков выпрямился и с досадой покачал головой.

— Не большая удача. Это всего лишь кот.

***

Слушать было невыносимо. О зрении вообще не могло быть речи. В светлой пемзе ее черепа лежал угольный пласт горла; черный, сухой, он имел слабый смолистый привкус. По давно забытой территории потерянно двигался ее язык. Она пыталась вспомнить, что такое речь. Губы ее раздвинулись. Воздух, который она вдохнула, рванулся из легких, причиняя боль забытым в долгой спячке напряжением. Эта сложная игра губ, языка, неба и легких увенчалась успехом. По комнате проплыло слово.

— Пить…

Между губами скользнуло что-то гладкое и прохладное. Она была ошеломлена, почувствовав влагу. Память заставляла ее выплюнуть трубку. В другое время и в другом месте такое вторжение являлось прелюдией к особенно редкой и отвратительной смерти. Но из этой трубки текла просто вода. Она услышала спокойный голос.

— Не глотайте. Тяните потихоньку.

Она послушалась, хотя рассудок ее требовал пополнения нехватки жидкости как можно скорее. Как ни странно, она не чувствовала обезвоживания, только ужасную жажду.

— Хорошо, — прошептала она хрипло. — А есть что-нибудь более существенное?

— Еще слишком рано, — ответил голос.

— Какого черта! А фруктовый сок?

— Лимонная кислота повредит вам.

Голос колебался, решая что-то, затем произнес:

— Попробуйте это.

И снова во рту у нее оказалась гладкая металлическая трубка. Она с удовольствием потянула содержимое. Охлажденный сладкий чай каскадом обрушился в ее горло, удовлетворяя одновременно и жажду и первую потребность в пище. Когда ей было уже достаточно, она сказала об этом и трубку убрали. На ее уши обрушился новый звук: трель какой-то экзотической птицы.

Она могла уже слышать и различать вкус; настала пора видеть. Ее глазам открылся вид тропического леса. Деревья взметали к небесам свои пышные кроны. Яркие, радужные крылатые создания жужжали, перелетая с ветки на ветку. Птицы с длинными, как шлейф реактивного самолета, хвостами спускались вниз и снова взмывали, преследуя насекомых. Какой-то зверек подсматривал за ней из своего домика на стволе фигового дерева.

Величественно и мощно цвели орхидеи, а между листьями сновали жуки, сверкая, как драгоценные камни. Появился агути, увидел ее и бросился обратно в кусты. На тиковом дереве слева бормотала обезьянка, говоря что-то своему младенцу.

Глаза ее устали, и она закрыла их от говорливой и обильной окружающей жизни.

Позднее (через час? через день?) среди корней большого дерева раздался треск. Трещина расширилась, поглощая тельце суслика. Из трещины появилась женщина и задвинула ее за собой, закрывая временную бескровную рану на дереве и животном. Она коснулась скрытого в стене выключателя, и тропический лес исчез.

Лес было очень приятно наблюдать в одиночестве, но теперь, когда его не стало, Рипли увидела целый комплекс медицинского оборудования, скрывавшийся за этим тропическим лесом. Слева, в непосредственной близости от нее находился аппарат, так внимательно удовлетворивший ее первые потребности в воде, а затем дал ее холодный чай. Аппарат неподвижно свисал со стены, зная обо всех процессах, происходивших в ее теле, всегда готовый отрегулировать поступление лекарств, обеспечить питьем и едой, а в случае необходимости вызвать на помощь человека.

Вошедшая улыбнулась пациентке и подняла изголовье ее постели при помощи дистанционного управления, пульт которого был прикреплен к ее нагрудному карману. Нашивка старшего медицинского техника ярким пятном выделялась на белом фоне ее форменной одежды. Рипли оглядела ее, силясь понять, была ее улыбка искренней или просто привычной. Ее голос был приятным и почти материнским.

— Седативные препараты можно отменить. Я думаю, вы в них больше не нуждаетесь. Вы меня понимаете?

Рипли кивнула. Медтехник внимательно осмотрела пациентку и приняла решение.

— Давайте попробуем что-нибудь новое. Почему бы не открыть окно?

— Сдаюсь! Почему бы и нет?

Улыбка, угасавшая уже в уголках губ, появилась вновь. Следовательно, профессиональная, не сердечная. А почему, собственно, она должна быть сердечной? Медтехник не знает Рипли, и Рипли не знает ее. Женщина указала на противоположную стену.

— Смотрите.

Рипли подумала, что она и только она может решать, смотреть или нет. Тем не менее она покосилась под испытующим взглядом женщины.

Мягко загудел мотор, и пластина, закрывавшая стену, скользнула в щель в потолке. Комната наполнилась резким светом. Хотя он проходил через фильтр и был уже смягчен, для усталого организма Рипли это явилось шоком.

За дверью лежало огромное пространство ничего. За ничем было все. Несколько модулей станции Гейтуэй уходили налево от нее; пластиковые ячейки были приставлены друг к другу, как детские кубики. Снизу в ее поле зрения попадала пара коммуникационных антенн. Во всей картине доминировала яркая изогнутость Земли. Африка была коричневым с белыми мазками пятном на океанской голубизне, сапфировая тиара Средиземного моря венчала Сахару.

Рипли видела все это и раньше, в школе, а затем и в жизни. Она не была особенно потрясена открывшимся видом, а просто радовалась, что все осталось по-прежнему. События в ее недавних воспоминаниях предполагали, что этого могло и не быть, что ночной кошмар был реальностью, а этот мягкий, приветливый глобус всего лишь дразнящей иллюзией. Он был уютным, знакомым, успокаивающим, как потертый плюшевый мишка. Пейзаж дополнял унылый шар луны, словно блуждающий восклицательный знак: планетарная система как защитная оболочка.

— Ну, как мы сегодня?

Она осознала, что медтехник говорит с ней, а не над ней.

— Отвратительно.

Кто-то говорил ей давным-давно, что у нее приятный, неповторимый голос. В конце концов он снова вернется к ней. В настоящее время ни одна часть ее тела не могла работать с оптимальной эффективностью. Ее интересовало, вернется ли это снова, потому что сейчас она очень отличалась от себя прежней. Та Рипли переносила все нагрузки на пропавшем ныне корабле. Вернулась же другая, которая лежала на больничной койке под присмотром сиделки.

— Ну уж, отвратительно?

Она подумала, что медтехником можно восхищаться. Эту женщину не так-то легко обескуражить.

— По крайней мере лучше, чем вчера. Я бы назвала отвратительным квантовый скачок из ужасного.

Рипли плотно сомкнула веки, затем медленно открыла их. Земля все еще была здесь. Время, о котором она не имела представления, вдруг приобрело новое значение.

— Сколько я уже на станции?

— Всего пару дней.

Все еще улыбаясь.

— Мне кажется, дольше.

Медтехник отвернулась, и Рипли задумалась, раздражает ли ее краткое обследование или ей просто скучно.

— Вы сможете принять посетителя?

— У меня есть выбор?

— Конечно, у вас есть выбор. Вы — пациент. После доктора, вы знаете лучше всех. Если вы хотите остаться одна, то останетесь одна.

Рипли пожала плечами, слегка удивившись, что плечевые мышцы послушались ее.

— Я достаточно долго была одна. Какого черта! Кто это?

Медтехник пошла к двери.

— На самом деле их двое.

Рипли заметила, что она снова улыбнулась.

Вошедший мужчина что-то нес. Рипли не знала его, но зато сразу узнала его жирную, рыжую, унылую ношу.

— Джонс!

Она села прямо, не нуждаясь больше в опоре. Мужчина с благодарностью передал огромного кота в ее владение. Рипли прижала его к груди.

— Иди сюда, Джонси, ах ты, старый уродливый лось, ах ты, миленький комочек пуха!

Кот терпеливо перенес эти бурные проявления чувств, так свойственные людям, с присущим его натуре достоинством. Джонс выказал обычную терпимость к человеческим существам, свойственную кошкам. Любой внеземной наблюдатель не усомнился бы, решая, кто из двух существ на кровати обладает высшим разумом.

Мужчина, который принес добрую рыжую новость, придвинул стул поближе к постели и терпеливо ждал, пока Рипли обратит на него внимание. Ему было за тридцать, симпатичный, но не броской внешности, он был одет в неприметный деловой костюм. Он улыбался более естественно, чем медтехник, даже если это было следствием более длительной практики. В конце концов Рипли кивком признала его присутствие, но продолжала разговаривать с котом. Посетитель решил, что если он не хочет, чтобы его сочли за простого посыльного, то первое движение навстречу должен сделать именно он.

— Красивая комната, — произнес он, совершенно не думая так.

Он выглядит, как деревенский парень, но говорит совсем иначе, подумала Рипли, когда он еще ближе придвинул стул.

— Я — Берк, Картер Берк. Я работаю в Компании, и вообще на меня можно положиться. Рад видеть, что вы чувствуете себя лучше. Последнее прозвучало, по крайней мере, искренне.

— Кто сказал, что я чувствую себя лучше?

Она гладила Джонса, который довольно мурлыкал и продолжал оставлять свою шерсть на стерильной постели.

— Ваши врачи и аппараты. Мне сказали, что слабость и нарушение ориентировки скоро пройдут, хотя вы и не производите впечатление дезориентированного человека. Это всего лишь побочные эффекты необычно долгого гиперсна или что-то в этом роде. Биология не была моим любимым предметом. Я больше понимаю в фигурах. Например, у вас, кажется, очаровательные формы, — он кивком указал на покрывало.

— Надеюсь, я выгляжу лучше, чем чувствую себя, потому что я чувствую себя как бы внутри египетской мумии. Вы сказали «необычно долгий гиперсон»? Сколько же меня не было?

Она указала на наблюдавшую за ними медтехника:

— Они мне ничего не рассказывают.

Берк ответил успокаивающим, отцовским тоном:

— Ну, может быть, вам не следует сейчас беспокоиться об этом.

Рука Рипли метнулась с покрывала и сжала его руку. Скорость ее реакции и сила пожатия удивили его.

— Нет, я полностью в сознании и не нужно надо мной трястись? Сколько?

Он взглянул на медтехника. Та пожала плечами и отвернулась к непостижимой путанице огоньков и трубок. Когда он снова посмотрел на женщину, лежавшую в постели, он осознал, что не в состоянии отвести взгляд в сторону.

— Ладно. Хоть это и не входит в мои обязанности, но инстинкт подсказывает мне, что вы достаточно окрепли, чтобы выдержать это. Пятьдесят семь лет.

Цифра ударила ее, как молотком. Пятьдесят семь ударов молотком. Она была потрясена сильнее, чем тогда, когда впервые очнулась или когда впервые увидела родной мир. Она казалась подавленной, потерявшей силу и краску одновременно. Внезапно ей показалось, что искусственное тяготение станции в три раза превышает земное; оно вдавливало ее в постель. Воздушная подушка, на которой она отдыхала, вздымалась вокруг нее. Медтехник посмотрела на индикаторы, но все было в норме.

Пятьдесят семь лет. Более полувека она спала в глубоком сне. Оставленные на Земле друзья состарились и умерли, семья созрела и увяла, мир, который она оставила, превратился неизвестно во что. Правительства поднимались и падали; новые изобретения потрясали рынок и выходили из моды, потом забывались. До сих пор никто не выживал, проведя в гиперсне больше шестидесяти пяти лет. После этого тело начинало разрушаться, и капсула уже не могла сохранить жизнь. Она едва выжила, она отодвинула предел физиологической возможности только для того, чтобы обнаружить, что она вне этой, окружавшей ее жизни.

— Пятьдесят семь!

— Вы дрейфовали в самом центре системы, — рассказывал ей Берк. — Ваш радиомаяк не работал. Это просто слепая удача, что спасательная команда подобрала вас, когда они…

Он колебался. Внезапно она побледнела, глаза ее расширились.

— У вас все в порядке?

Она кашлянула один раз и еще сильнее во второй. Она напряглась — выражение ее лица изменилось, из обеспокоенного оно превратилось в выражение ужаса. Берк попытался дать ей стакан воды, стоящий на тумбочке, но она отбросила его руку. Стакан упал на пол и разлетелся вдребезги. Шерсть Джонса поднялась дыбом, он спрыгнул на пол, завывая и шипя. Он бросился прочь от кровати, и его когти заскрежетали по мягкому пластику. Рипли схватилась за грудь, выгнув спину в конвульсиях. Казалось, что ее душат.

Медтехник кричала в микрофон.

— Голубой код четыреста пятнадцатому! Голубой код — четыре, один, пять!

Вместе с Берком она вцепилась в плечи Рипли, потому что та начала подскакивать над матрацем. Они держали ее, когда в комнату влетели доктор и еще два медтехника.

Этого не могло случиться. Не могло!

— Нет — не-е-е-е-е-ет!

Техники пытались удерживать ее руки и ноги, так как она дико извивалась. Покрывала слетели. Одна нога послала в нокдаун медтехника, другая пробила дыру в бездушном стеклянном глазу монитора. Джонс глазел из-под столика на свою хозяйку и шипел.

— Держите ее! — выкрикивал доктор. — Принесите кислород! И пятнадцать кубиков…

Внезапно на верхней простыне появилось малиновое пятно от брызнувшей из Рипли крови. Простыня вздыбилась, словно что-то невидимое росло под ней. Ошеломленные доктор и техники отпрянули от кровати. Простыня продолжала подниматься.

Рипли ясно видела, как та соскользнула. Медтехник упала в обморок. У доктора вырвался какой-то сдавленный звук, когда из разодранной грудной клетки пациентки появился безглазый зубастый червь.

Он медленно повернулся так, что его клыкастая пасть находилась всего в футе от лица Рипли, и пронзительно завизжал. Этот звук заглушил все человеческое в комнате, заполнил уши Рипли, переполошил весь оцепеневший мозг, эхом прокатился сквозь все ее существо, пока она…

…не села на кровати, громко закричав. Она была одна в темной госпитальной палате. Перед глазами мелькали разноцветные огоньки. Судорожно схватившись за грудь, она старалась вернуть украденное ночным кошмаром дыхание.

Тело ее было целым и невредимым: грудная клетка, мышцы, сухожилия и связки. Все было на месте и работало нормально. Не было сумасшедшего ужаса, рвущегося из ее торса, не было этих непристойных родов. Она осматривала комнату, и глаза ее дергались в глазницах. Никто не лежал в обмороке на полу, никто не шипел под столиком. Лишь молчаливые приборы, стерегущие ее жизнь, и удобная кровать, вмещающая ее. Хотя в комнате была приятная прохлада, пот струился по ней ручьем. Она держала перед грудью кулак, как бы защищая себя от вторжения.

Когда видеомонитор, подвешенный у постели ожил, она даже слегка подпрыгнула. На нее озабоченно смотрела пожилая женщина. Ночная сиделка. Ее лицо было очень открытым, не просто профессиональным, а озабоченным.

— Снова плохие сны? Дать вам снотворное?

Слева от Рипли застрекотал робот. Она посмотрела на него с отвращением.

— Нет, я достаточно спала.

— Ну, хорошо. Вам лучше знать. Если передумаете, позвоните. Она отключилась. Экран потух.

Рипли медленно прислонилась к поднятой верхней секции кровати и дотронулась до одной из многочисленных кнопок на тумбочке. И снова закрывающий окно экран на дальней стене скользнул к потолку. Она могла теперь выглянуть наружу. Там была часть станции, залитая сверкающими ночными огнями, и за ней земной шар, окутанный темным покрывалом ночи. Облака скрывали далекие огоньки. Живые города счастливых людей пребывали в блаженном неведении о голой реальности равнодушного космоса.

Что-то плюхнулось на постель рядом с ней, но на этот раз она не подпрыгнула. Это была знакомая, нужная тень, и Рипли слегка прижала ее к себе, не обращая внимания на обычное протестующее «муррр».

— Все хорошо, Джонс. Все позади, мы в безопасности. Извини, что напугала тебя. Теперь все будет хорошо. Должно быть хорошо.

Хорошо, да, кроме того, что ей придется заново учиться спать.

Солнечный свет струился сквозь кроны тополей. За деревьями виднелись луга, на зелени травы были разбрызганы яркие пятна колокольчиков, ромашек и флоксов. У корней одного дерева прыгала малиновка, разыскивая насекомых. Она не замечала крадущегося к ней жилистого хищника с внимательными глазами и напряженными мускулами. Птичка повернулась спиной, и преследователь прыгнул.

Джонс ударился о плотность птички, но не поймал дичь и не нарушил изображение. Свирепо потряхивая головой, кот бросился прочь от стены.

Рипли сидела на соседней скамеечке, наблюдая за игрой кота.

— Глупый котище. Теперь-то понял, что это такое?

Хотя, может быть, ей не нужно было быть с ним такой строгой. Конструкция этих экранов намного улучшилась за пятьдесят семь лет. Все улучшилось за последние пятьдесят семь лет. Кроме нее и Джонса.

Стеклянные двери отделяли это помещение от остальной части станции Гейтуэй. Дорогостоящий пейзаж умеренных лесов Северной Америки оттеняли растения в горшках и толстая травяная подстилка. Этот экран выглядел более реальным, чем настоящие растения, но последние, по крайней мере, имели аромат. Она слегка наклонилась к одному горшку. Грязь и влага, и нечто растущее. «О капусте и королях»,[8] подумала она мрачно. Чушь собачья. Ей хотелось уехать со станции. Земля была соблазнительно близко, и Рипли очень хотелось, чтобы между ней и губительной пустотой пространства было голубое небо.

Одна из стеклянных дверей приоткрылась, пропуская Картера Берка. На секунду Рипли поймала себя на том, что смотрит на него как на мужчину, а не просто как на служащего Компании. Возможно, это признак того, что она приходит в норму. Ее оценка облегчалась тем обстоятельством, что когда «Ностромо» отправился в свое роковое путешествие, Берку оставалось еще двадцать лет до рождения. Впрочем, это не должно иметь существенного значения. Они были приблизительно одного физического возраста.

— Извините.

Всегда приветливая улыбка.

— Я бегал тут все утро. Наконец, смог вырваться.

Рипли никогда не любила никчемной болтовни. Теперь же, более чем всегда, жизнь казалась ей слишком драгоценной, чтобы тратить ее на непоследовательные замечания. И почему это люди не говорят то, что они хотят сказать, а ходят минут пять вокруг да около?

— Мою дочь разыскали?

Берк выглядел смущенным.

— Ну, надо подождать, пока закончится расследование.

— Я ждала пятьдесят семь лет. У меня больше нет терпения. Так что уж ублажите меня.

Он кивнул, поставил свой чемоданчик и раскрыл его. Минуту он шарил в нем, а затем вытащил несколько листов тонкого пластика.

— Она?..

Берк говорил, читая один из листков.

— Аманда Рипли-Маккларен. Я полагаю, это фамилия после замужества. Шестидесяти шести лет… к моменту смерти. Это случилось два года назад. Здесь вся ее история. Ничего особенного и примечательного. Подробности приятной, обычной жизни. Такой, как у большинства из нас, я думаю. Извините.

Он передал листки, изучая лицо Рипли в то время, как она просматривала их.

— Думаю, что сегодня утром я обречен на сплошные извинения.

Рипли рассматривала голографическое изображение, отпечатанное на одном из листов. На нем была полная, немного бледная женщина лет пятидесяти с небольшим. Она могла бы быть чьей-нибудь тетей. В лице ничего характерного, ничего зовущего и кричаще родного. Невозможно было представить, что эта старая женщина и есть та самая маленькая девочка, которую она оставила на Земле.

— Эми, — прошептала она.

Берк все еще держал пару листков, спокойно читая, в то время как она рассматривала голограмму.

— Рак. Хм-м… До сих пор некоторые виды его неизлечимы. Тело кремировано. Погребена на кладбище Уэстлейк, Литтл-Шут, Висконсин. Детей нет.

Рипли смотрела мимо него, в сторону экрана, но не на экран. Она смотрела на невидимый пейзаж прошлого.

— Я обещала ей вернуться ко дню ее рождения. К ее одиннадцатилетию. Я действительно жалею об этом.

Она снова посмотрела на снимок.

— Ну, она уже научилась не слишком верить моим обещаниям. По крайней мере, связанным с расписанием полетов.

Берк кивнул, стараясь выглядеть сочувствующим. Это было для него трудно и при обычных обстоятельствах, но намного труднее в это утро. Но у него, по крайней мере, хватило ума помалкивать, а не бормотать обычные вежливые фразы.

— Всегда думаешь, что еще успеешь что-то сделать позже, вы знаете.

Она глубоко вздохнула.

— Но теперь я никогда не смогу. Никогда.

Затем хлынули запоздалые слезы. Опоздавшие на пятьдесят семь лет. Она сидела на скамейке и тихо плакала по себе, такой одинокой теперь в чуждом ей мире.

Наконец Берк успокоительно похлопал ее по плечу, стесняясь и очень стараясь не показывать этого.

— Слушание назначено на девять тридцать. Вы ведь не хотите опоздать. Это не произведет хорошего впечатления.

Она кивнула, поднимаясь.

— Джонс. Джонси, иди ко мне.

Мяукая, кот подошел к ней и позволил взять себя. Она вытерла слезы. — Мне нужно переодеться. Это не займет много времени.

Она потерла нос о кошачью спину, и кот молчаливо перенес это незначительное нарушение его покоя.

— Хотите, я провожу вас до вашей комнаты?

Конечно, почему бы нет?

Берк повернулся и пошел к нужному коридору. Двери раздвинулись, выпуская их из атриума.[9]

— Знаете, кот — это ваша особая привилегия. Обычно здесь не разрешают держать животных.

— Джонс — не животное, — она почесала кота за ухом. — Он — уцелевший.

Рипли собралась быстро, как и обещала. Берк ждал ее, изучая тем временем свои бумаги. И вот она появилась. Превращение было впечатляющим. Исчезла бледная, восковая кожа, исчезли выражение горечи и неуверенная походка. Интересно, что это, размышлял он, пока они шли по главному коридору. Решительность? Или просто умелая косметика?

Ни один из них не произнес ни слова, пока они не приблизились к нижнему уровню, где находился зал заседаний.

Наконец, он спросил ее:

— Что вы собираетесь им рассказать?

— Что я могу сказать такого, что еще не сказано? Вы читали мое донесение. Оно полное и точное. Никакого украшательства. Оно не нуждается в приукрашивании.

— Послушайте, я вам верю, но там будут такие тяжеловесы, каждый из которых постарается поковыряться в вашем рассказе. Представители правительства, Межзвездной Торговой Комиссии, Колониальной Администрации, парни из страховой компании…

— Представляю себе.

— Расскажите им только то, что случилось. Самое главное — оставаться холодной и без эмоций.

Конечно, подумала она. Все ее друзья, коллеги и родственники умерли, а она потеряла пятьдесят семь лет действительности в невозвратном сне. Холодная и без эмоций. Конечно.

Несмотря на ее решимость, к середине дня она была какой угодно, только не холодной и собранной. Повторение одних и тех же вопросов, те же дурацкие обсуждения фактов, о который она рассказывала, одни и те же изнурительные проверки второстепенных моментов, которые оставили главное нетронутым, — все это вместе сделало ее злой и неудовлетворенной.

В то время как она говорила с этими хмурыми инквизиторами, большой видеоэкран позади нее показывал снимки и документы. Она была рада, что он находится позади, так как лица на снимках были лицами членов экипажа «Ностромо». Там был Паркер со своей глупой ухмылкой. Бретт, скучный и спокойный во время съемки. Здесь были Кейн и Ламберт. Предатель Эш, на бездушном лице которого было выражено фальшивое запрограммированное благочестие. Даллас…

Даллас. Фотография за ее спиной, как воспоминание.

— У вас что, уши заложило? — огрызнулась она наконец. — Мы здесь уже три часа. Сколькими способами я должна пересказать вам одну и ту же историю? Может быть, вы думаете, что это прозвучит лучше на суахили, так дайте мне переводчика, и мы сделаем это на суахили! Я бы могла и по-японски, но только давно не практиковалась. И у меня нет больше терпения. Сколько еще вы будете думать и решать?

Ван Льюен сцепил пальцы и нахмурился. Выражение его лица было такое же серое, как и его костюм. Оно было приблизительно таким, как и у всех остальных членов правления. Из было восемь в официальной комиссии по расследованию, и ни одного дружественного лица. Руководители. Администраторы. Управляющие. Как могла она их убедить? Они не были человеческими существами. Они являлись выражением бюрократического неодобрения. Фантомы. Она привыкла иметь дело с реальностью. Сложные лабиринты маневров корпорационной политики были выше ее понимания.

— Это не так просто, как вам кажется, — сказал он ей спокойно. — Взгляните на все с нашей точки зрения. Вы спокойно признаете, что произошла детонация двигателей и последующая гибель межзвездного корабля класса М. Довольно дорогая металлическая штучка.

Представитель страховой фирмы казался самым несчастным из членов правления.

— Сорок два миллиона долларов. Без стоимости груза, конечно. Детонация двигателей не оставит ничего ценного, даже если бы мы смогли найти остатки корабля через пятьдесят семь лет.

Ван Льюен рассеянно кивнул, прежде чем продолжить.

— Мы не думаем, что вы говорите неправду. Записи в бортовом журнале челночного корабля подтверждают некоторые пункты вашего отчета. Наименее противоречивые. То, что «Ностромо» совершил посадку на ранее не исследованной и не посещавшейся планете LV-426 в указанное время и день. То, что был произведен ремонт. То, что он снова лег на свой курс после краткого отклонения и был впоследствии запрограммирован на самоуничтожение и что это действительно произошло. То, что приказ на перегрузку двигателей был отдан вами. По неизвестным причинам.

— Слушайте, я же сказала вам…

Ван Льюен перебил ее:

— Тем не менее, он не содержит записей о враждебной чужой форме жизни, которую вы якобы подобрали во время вашего короткого пребывания на поверхности планеты.

— Мы не подбирали ее, — отрезала она. — Как я вам сказала, она…

Она оборвала фразу, всматриваясь в безжизненные, пустые лица, окружавшие ее. У нее перехватило дыхание. Это же совсем не настоящая комиссия по расследованию. Это формальное оплакивание покойника, поминки после погребения. Их целью вовсе не было отыскание истины и доказательств, они хотели сгладить острые углы и снова сделать пейзаж ясным и приятным. Но тут она ничем не могла помочь. Ее судьба была решена, прежде чем она ступила в эту комнату. Расследование было просто спектаклем, а вопросы — притворством. Для соответствия записи.

— Пусть тогда кто-нибудь возьмет и проверит запись. Знающий техник сделал бы это за час. Кто имеет к ней доступ?

Представителем Внесолнечной Колониальной Администрации была женщина за пятьдесят. До этого она выглядела скучающей. Теперь она выпрямилась на своем стуле и медленно покачала головой.

— Хотите послушать себя хоть минуту? Неужели вы ждали, что мы поверим в некоторые вещи, что вы нам рассказывали? Слишком долгий гиперсон может делать с мозгом забавные вещи.

Рипли уставилась на нее, взбешенная своей беспомощностью.

— Хотите услышать что-нибудь забавное?

Вступился Ван Льюен.

— Команда аналитиков, которая исследовала ваш челнок сантиметр за сантиметром, не обнаружила никаких физических признаков существа, которое вы описали, или чего-то в этом роде. Внутри корабля нет никаких повреждений, которые могли бы быть вызваны неизвестными коррозионными веществами.

Рипли сдерживала себя все утро, отвечая на глупейшие сомнения с терпением и пониманием. Время благоразумия подошло к концу вместе с запасом терпения.

— Это потому, что мне удалось выбросить его через шлюз!

Она немного успокоилась, так как это заявление было встречено могильной тишиной.

— Как я уже сказала.

Представитель страховой компании наклонился вперед и устремил свой взгляд на представительницу ВКА.

— Существует ли на планете LV-426 что-нибудь похожее на «враждебный организм?»

— Нет, — женщина излучала уверенность. — Это — скала. Никаких местных форм жизни крупнее вирусов. Естественно, ничего сложного. Даже плоских червей. Никогда не было, никогда не будет.

Рипли стиснула зубы, стараясь оставаться спокойной.

— Я сказала вам, что это была не местная форма.

Она пыталась встретиться с ними глазами, но у них не было глаз, и она сосредоточилась на Ван Льюене и женщине из ВКА.

— Из пространства был получен сигнал. Сканер «Ностромо» поймал его и разбудил нас от гиперсна, как положено по инструкции. Когда мы выследили источник сигнала, то обнаружили чужой космический корабль. Ни вы, ни кто-либо другой никогда не видели такого. Это тоже было в бортовом журнале.

— Корабль был брошен. Потерпел аварию или оставлен экипажем…. мы никогда не узнаем этого. Мы поднялись на его борт. Мы нашли там пилота, тоже такого, какого никто ранее не видел. Он лежал мертвый в своем кресле. В груди у него была дыра размером с баллон для сварки.

Возможно, этот рассказ беспокоил представителя ВКА. А может быть, она просто устала слушать это в сотый раз. Как бы то ни было, она сочла необходимым ответить.

— Говоря откровенно, мы исследовали триста миров и никто никогда не сообщал о существовании такой твари, которая, по вашим словам… — и она прочла выдержку из своей копии официального отчета Рипли: — «…поселяется в живом человеческом существе» и имеет «концентрированную молекулярную кислоту вместо крови».

Рипли взглянула на Берка, молчаливо сидящего у дальнего конца стола. Он не являлся членом комиссии по расследованию и вынужден был хранить молчание во время расспросов. Он не мог сделать ничего, чтобы помочь ей. Все зависело от того, как примут ее официальную версию гибели «Ностромо». Без подтверждающих записей из бортового журнала у комиссии не было ничего, кроме ее слов, и с самого начала стало ясно, как мало значения они им придают. Интересно, кто проверял эти записи и зачем. А может быть их просто подогнали к своим данным. В этом случае записи не имели значения. Она устала играть в эту игру.

— Слушайте, я вижу, к чему вы ведете.

Она слегка улыбнулась, но выражение ее лица было безрадостным. Настало время решающего удара и она собиралась нанести его, даже не имея шансов выиграть.

— Дело связано с андроидом — в первую очередь, почему мы среагировали на сигнал с той планеты — все это складывается в одну цепочку, хотя я не могу этого доказать.

Она посмотрела вдоль стола и ухмыльнулась.

— Кто-то покрывает своего Эша, и было решено, что я отвечу за все. О’кей, отлично. Но есть одна вещь, которую вы не в силах изменить, один факт, который нельзя подтасовать. Это существует. Вы можете стереть меня, но не можете стереть это. На той планете остался чужой корабль, а в нем тысячи яиц. Тысячи. Вы понимаете? Соображаете, что это может значить? Я предлагаю вам послать туда экспедицию и найти корабль, используя данные из бортового журнала, и найти его побыстрее. Найти его и поработать с ним, предпочтительно с использованием ядерного заряда, пока один из ваших исследовательских экипажей не вернулся с маленьким сюрпризом.

— Благодарю вас, офицер Рипли, — начал было Ван Льюен. — Это…

— Потому что всего одна из этих тварей, — продолжала она, наступая на него, — умудрилась уничтожить весь наш экипаж в течение двадцати часов.

Администратор поднялся. Рипли была не единственной, кто потерял терпение в этой комнате.

— Благодарю вас. Это все.

— Это еще не все! — она стояла и пронзала его взглядом. — Если этих тварей привезут сюда, вот тогда будет все. Тогда вы сможете поцеловать их на прощание, Джек. Только поцеловать на прощание!

Представитель ВКА спокойно повернулась к администратору.

— Мне кажется, у нас достаточно информации для принятия решения. Я думаю, пора закрыть заседание и удалиться на совещание.

Ван Льюен взглянул на других членов комиссии. С тем же успехом он мог бы посмотреться в зеркало. Все были одного мнения.

Тем не менее, кое-что нельзя было выразить открыто. В отчете это выглядело бы нехорошо. А это — превыше всего.

— Джентльмены, леди?

Одобрительные кивки. Он снова посмотрел на объект обсуждения. Очень похоже на вскрытие, желчно подумала она.

— Офицер Рипли, извините нас.

— Неохотно.

Дрожа от разочарования, она повернулась к выходу. Когда она сделала это, глазам ее открылась фотография Далласа, который смотрел ничего не выражающим взглядом с видеоэкрана. Капитан Даллас. Друг Даллас. Товарищ Даллас.

Мертвый Даллас. Она в гневе зашагала к двери.

Больше ничего нельзя было сделать или сказать. Ее признали виновной и теперь собирались обсудить положение с тем, чтобы присудить ей справедливое наказание. Формальности. Компания и ее друзья любят свои формальности. Смерть, трагедия — ничего особенного, если вы можете вытравить оттуда все эмоции. После этого можно спокойно вставлять это в годовой отчет. Так что расследование должно быть проведено, эмоции должны быть превращены в гладкие цифры в аккуратных колонках. Какой-то приговор должен быть вынесен. Но не слишком громко, а то услышат соседи.

Ничто из этого не волновало Рипли. Надвигающийся крах ее карьеры не беспокоил ее. Чего она не могла простить, так это слепой тупости, выставляемой напоказ в комнате, которую она покинула. Значит, они ей не поверили. Учитывая их тип мышления и отсутствие очевидных доказательств, она могла их понять. Но совсем не верить ее рассказу, отказаться проверить его… Этого она простить не могла. Потому что на карту было поставлено гораздо больше, чем одна паршивая жизнь, одна скромная карьера офицера космического транспорта. А они не обратили на это внимания. Они не видели здесь ни прибыли, ни убытков, и им это было безразлично.

Она оперлась на стену рядом с Берком. Он покупал кофе и пончики из автомата в холле. Автомат вежливо поблагодарил его, принимая кредитную карточку. Как практически все на станции, автомат не имел запаха. Как и наливаемая им черная жидкость. Что касается предполагаемых пончиков, то они, возможно, пролетали где-то недалеко от пшеничного поля.

— Вы заставили их плясать под вашу дудку.

Берк старался ободрить ее. И она была благодарна за эту попытку, пусть и неудавшуюся. Но у нее не было причин перестать сердиться на него. Побольше сахара и искусственных сливок придали эрзац-кофе хоть какой-то вкус.

— Они решили все еще до того, как я вошла туда. А я потеряла целое утро. Им следовало просто отпечатать все, чтобы каждый, включая и меня, мог это просто прочесть. Гораздо проще было бы узнать, что они хотят услышать, а не пытаться вспомнить всю правду.

Она посмотрела на него:

— Вы знаете, что они думают?

— Я могу себе представить.

Он откусил кусок пончика.

— Они думают, что у меня голова не в порядке.

— Она и так у вас не в порядке, — сказал он весело. — Возьмите пончик. Шоколадный или молочный?

Она смотрела на обжаренные кольца, которые он предлагал ей.

— Вы ощущаете разницу?

— Не очень, но цвета приятные.

Она не улыбнулась ему, но и не насмехалась над ним.

«Совещание» длилось недолго… Она снова вошла в комнату и заняла свое место. Берк сел в дальнем конце зала. Он начал было подмигивать ей, но передумал и прервал эту попытку. Она заметила это и была рада, что он не довел это дело до конца.

Ван Льюен прочистил горло. Он не счел нужным посмотреть для поддержки на других членов комиссии.

— Комиссия по расследованию установила, что офицер Эллен Рипли, NOC-14672, совершила действия, сомнительные с точки зрения здравого смысла, и, следовательно, по состоянию здоровья не может иметь лицензию офицера коммерческого космического флота.

Если кто-нибудь из них ждал от осужденной какой-нибудь реакции, он был разочарован. Она сидела прямо на своем стуле и молча смотрела на них. Губы сомкнуты, вид вызывающий. Скорее всего, они испытали облегчение. Вспышки эмоций тоже пришлось бы записать. Ван Льюен продолжал, не сознавая, что Рипли мысленно облачила его в черный плащ с капюшоном.

— Означенная лицензия приостанавливает свое действие до времени, которое будет определено позже.

Он прочистил свое горло, затем свою совесть.

— Учитывая необычно долгое время, проведенное осужденной в гипероне и неустановленное влияние этого на нервную систему, ей не предъявляется никаких уголовных обвинений в настоящее время.

В настоящее время, подумала Рипли без тени юмора. На языке корпорации это означало: «Держи рот закрытым и будь подальше от средств информации, и ты еще получишь свою пенсию».

— Вы освобождаетесь под ваше собственное поручительство на шесть месяцев для прохождения психометрической проверки, включая ежемесячное психическое тестирование и лечение, которое может быть назначено.

Коротко, ясно и не очень сладко, но она все приняла, не проронив ни слова, пока Ван Льюен не закончил и не вышел. Берк увидел, как вспыхнули ее глаза, и пытался удержать Рипли.

— Перестаньте! — прошептал он.

Она сбросила его руку и направилась в коридор.

— Все уже кончено.

— Хорошо, — ответила она, ускоряя свой шаг. — Что еще они могут мне сделать?

Она догнала Ван Льюена, когда тот стоял, ожидая лифт.

— Почему вы не хотите проверить LV-426?

Он взглянул на нее.

— Миссис Рипли, это не имеет значения. Решение комиссии является окончательным.

— К черту решение комиссии. Сейчас речь идет не обо мне. Мы говорим о тех несчастных, которые найдут этот корабль. Скажите мне только, почему вы не хотите все проверить?

— Потому что это не нужно, — резко оборвал он. — Люди, которые живут на этой планете, проверили все много лет назад, и они никогда не сообщали о «враждебных организмах» или чужом корабле. Вы думаете, что я круглый идиот? Вы думаете, что комиссия отказалась от этой проверки, только не желая причинить себе лишние хлопоты? И кстати, эта планета теперь называется Ахеронт.[10]

Пятьдесят семь лет. Долгий срок. Люди могли многое сделать за пятьдесят семь лет. Строить, продвигаться дальше, основывать новые колонии… Рипли пыталась ухватить смысл слов администратора.

— О чем вы говорите? Какие люди?

Ван Льюен уже присоединился к другим пассажирам в кабине лифта. Рипли держала руку между дверями лифта, чтобы не дать им закрыться. Сенсоры дверей послушно ждали, пока она освободит проем.

— Первопроходцы, — объяснил Ван Льюен. — Планетарные инженеры. В этой области произошло много нового, пока вы спали, Рипли. Мы значительно продвинулись, сделали гигантский шаг вперед. Космос не такое уж гостеприимное место, но мы меняем его. На планете организована колония. Они установили воздушные процессоры, чтобы сделать атмосферу пригодной для дыхания. Мы может делать это эффективно и экономично, если есть какая-то постоянная атмосфера. Водород, аргон, метан — лучше всего. Ахеронт плавает в метане с добавкой кислорода и достаточным количеством азота для связывания. Теперь воздух там вполне пригоден для дыхания. Дайте срок, терпение и упорный труд создадут еще один обитаемый мир, способный удовлетворить человека и понравиться ему. За деньги, естественно. Ведь мы не благотворительная организация, хотя мы и заботимся о будущем человечества.

— Это огромная работа. На десятилетия. Они живут там уже более двадцати лет. Мирно.

— Почему вы мне не рассказали об этом?

— Потому что это могло повлиять на ваши показания. Лично я так не думаю. Очевидно, вы верите в то, во что верите. Но некоторые из моих коллег придерживались другого мнения. Не думаю, что это изменило бы наше решение.

Двери пытались закрыться, но она раздвинула их. Пассажиры начали проявлять раздражение.

— Сколько там колонистов?

Ван Льюен нахмурил брови.

— По последним подсчетам, я думаю, шестьдесят или семьдесят семей. Мы поняли, что люди работают лучше, когда они не разлучены со своими близкими. Это обходится дороже, но позже все окупается и дает сообществу чувство, что они — настоящая колония, а не только инженерный аванпост. Женщинам и детям, конечно, приходится нелегко, но, когда кончается их контракт, они могут хорошенько отдохнуть. От этого выигрывают все.

— Господи Боже… — прошептала Рипли.

Один из пассажиров наклонился к ней и нетерпеливо спросил:

— Не возражаете?

Она рассеянно уронила руку. Освободившись, двери тихо закрылись. Ван Льюен уже забыл о ней, а она забыла о нем. Она всматривалась в свое воображение.

Ничего хорошего она там не видела.