А потом лил дождь, пахота отсрочивалась. Это давало Ивану шанс закончить переборку трактора, но еще не привезли затребованные им детали, взамен забракованных, и трактор стоял без движения. Ивану он уже осточертел. Связался же с ним на свою голову…

Ярился бригадир, крутолобый Степан Постник, втихаря ругал Ивана, несчастного копуху и привереду, Бахтина — за то, что подсунул ему кукушонка. Правда, расчетливый Степан увидел в порыве души новичка нечто такое, что обрадовало его, — сам ведь, сам взялся. К тому же знал, что машины, прошедшие через руки Сельхозтехники, нередко бывают с изъяном. Но как ни ворочай, а начинать пахоту приходилось без Венцова, и Степан, чей бог был сама аккуратность, сильно переживал. Стыдно было перед бригадирами, перед своей бригадой, к тому же в утешения, которыми пытался его успокоить Иван: «Ничего, догоню», — в утешения эти он не верил.

Рано поутру бригада Постника вывела семь машин на свои участки. Иван, конечно, знал об этом, внешне он остался спокойным, но все же вина перед товарищами покачнула его уверенность. И хотя он говорил: «Трактор что самолет: на старте замедлит, в пути наверстает», но сам себе вынужден был признаться, что «алтаец» из всех машин менее ему знаком, да и сделан не как все, и, пожалуй, ему одному трудно будет управиться. И осилив в себе гордыню, он махнул рукой, буркнув про себя: «Глупость», — и пошел искать Профессора.

— Разламываюсь, — сказал ему Захар Портнов, которого он перехватил на заправке. — Денно и нощно таскаю на поле органику, то бишь торф. Ну, сколько можно от человека брать? Нельзя же столь, сколь он дать не может. — И, взглянув на Ивана, усмехнулся, вдруг взбодрившись: — Ну что, суслик, не хватает этих самых тяговых усилий? Ничего, подсоблю. Еще ездка, и жди! Только уж извини, пузырек с тебя. Да, пузырек. Я не жадный. И назавтра выгребай на середину.

— Какой разговор! — обрадовался Иван. — Только… вдруг сник, вспомнив, что у него нет денег на пузырек. Но Профессор понял его:

— О чем разговор? Что у нас, последний день Помпеи? Брошу торфяги в садоводство, и привет!

Вдвоем они скоро собрали машину. Портнов хвалил Ивана за упорство: добился-таки новых деталей. Ишь какие, повадились старые ставить! Правильно, Иван, прищучил эту Сельхозтехнику. Все на мужика валят. Иван работал с необыкновенным усердием, поджидая, не вспомнит ли Профессор о пузырьке, но тот не казал и виду. И только когда выкатили машину и под ровный могучий ход ее двигателя уселись возле бочки для курящих, Профессор закинул руку назад, за спинку деревянного дивана, опустил и легко, как маг и волшебник, подбросил бутылку и ловко поймал.

Ночной сторож нашел их на груде ветоши, сваленной в углу. Они крепко спали.

— Эх ухлопались парни, — пожалел он и, стараясь поменьше грохотать, закрыл широкие ворота.

На другой день Иван выехал в поле.

В высокие стекла кабины с четырех сторон вливался свет. Воздух чист и прохладен. Иван вдруг почувствовал, будто он родился вместе со всем, что его окружало, — рычаги под руками и податливые педали под ногой, молодая зелень пригорка впереди и слегка парящее серо-красное поле. Сорняки копьями уже пробили корку и, приподняв, расщеляли ее. Позади трактора на прицепе, будто две раскинутые многопалые руки, покачивался культиватор. Иван выбрал серединку поля, поставил трактор лбом к нему. Сейчас он взломает землю первым загоном. Он услышит, как заголосит земля, то ли от боли, то ли от радости, закряхтит, застонет, а после, приняв зерно, успокоится, затихнет. Иван любил это оживление немого поля, и голоса земли, и ее умиротворение. Выждав немного, включил скорость и почувствовал, как напрягся мотор, преодолевая упрямое сопротивление поля, и услышал, как заговорила немая до сей минуты земля. Жаль, что никто, он уверен, из нынешних машинников не способен услышать эти голоса, почувствовать радость. Да и как они услышат и почувствуют, если делают все кое-как, через пень колоду. Работа на земле. — это вся твоя сосредоточенность, а слушать землю и понимать ее — это таинство. Его передал Ивану старый тракторист Карпыч, с которым однажды свела его судьба. Он на ощупь чувствовал «настроение» весенней землицы — примет она зерно или не примет, даст урожай или откажет? Теперешние люди в беспутной суете и лени потеряли живую связь с землей. Для них она бесчувственная природа. Взлохматят матушку, бросят семена, и дело с концом — «убирают» они поля уже в магазине.

Так думал Иван, когда душа радовалась делу, и потому он чувствовал себя выше всех и всех мог судить. Он с удовольствием ощущал напряженную дрожь машины, упругость гусениц, стелющихся под трактором двумя нескончаемыми тропинками. Кто хотя бы раз увидел и услышал это вечное противоборство и вечную уступчивость друг другу катков, ведущих осей, звездочек, гусениц, земли и дискового агрегата, тот никогда не смог бы бездумно орать на все поле, а чувствовал бы себя ну, скажем, гармонистом, перебирающим и лады, и басы, давая мелодии полнозвучие.

До полудня он вставал раза два, чтобы посидеть на земле. Он любил это — отдыхал. В полдень прибежала развозка, в судках и термосах плескались борщ и компот, схватывалась салом остывающая в кастрюлях картошка со свининой. Умывшись привезенной водой, Иван пообедал на земле. Со вчерашнего дня во рту ни маковой росинки, и потому ел с охотой, хотя в желудке кошки скребли от вчерашней портновской бутылки.

Совсем было разошлись по местам, как увидели вихляющий по полевой дороге, будто хромой на одно колесо, директорский с выгоревшим брезентом автомобиль. «Уазик» встал, Бахтин разом на землю выкинулся, вдоль загонки побежал, хватал землю в горсть, мял в пальцах. Парусил позади него плащ болонья, трещал по-стрекозиному. Отмахнул рукой кепку на затылок, шагнул к стоящему отчужденно трактористу.

— Ходит?

— А что ему? Будет ходить. — В голосе Ивана пробилась теплота. После того как он прощупал его всего своими руками, трактор и на самом деле стал близок ему, как друг и товарищ, потому что он знал его, верил, что тот его не подведет. Вот как вчера совместная работа с Портновым и ужин у бочки сроднили их. Он был уверен: Захар не изменит ему, никогда не изменит.

— Хочу, Иван, чтобы вы у нас укоренились. Вступили бы в жилищный кооператив. Дом купили.

— Зачем кооператив? В других совхозах жилье государственное…

— Во-о! Государственное! Как получил, так и расстался. А расстаться со своим еще подумал бы.

— Ох, Спиридоныч, — Иван назвал его так, как звали Бахтина коренные совхозники, — хитрый вы человек. Но хитрость эта перекатная, неглубокая. Да разве ж заканатишь нынешнего человека, если что не по нему? Если землю он не любит и не поклоняется ей? Не льнет к ней ни сердцем, ни руками, — пояснил он значительно.

— Ах-ха-ха! — засмеялся Бахтин. Смеялся он искренне, от сердца, значит, у него было хорошее настроение и на душе весело.

«Скажу ему все как на духу, в чем меня люди корят и где мои видимые промашки, — подумал Иван неожиданно. — А что тянуть? Что я, преступник какой?» Но вдруг пожалел Бахтина — часто ли у него бывает веселое настроение?

— Завтра сеялки и бороны цепляй. Постник знает и даст распоряжение, — крикнул Бахтин уже с проселка. Услышав этот приказ, Иван вздрогнул.

— Плохо, если завтра посеем. — И, подбегая поближе, закричал: — Рано, Спиридоныч, сердце говорит, рано. Не задышала еще земелька. Лишнюю воду не выгнала. Да и холодна. Постоишь на рыхлянке, живо ступня зазябнет. Упредите, заради бога, Постника, завтра сеялки не возьму.

— Ишь ты, с земельным образованием мужик! — засмеялся Бахтин, садясь в машину.

— Был у меня такой учитель. Карпычем называли. — Иван вздохнул…