— Поехали в Холоды. Спиридоныч велел поместить вас там. Потому как доярка будет рядом с фермой, — сказал заведующий хозяйственной частью совхоза Мирон Ануфриевич Вахромеев, которого в совхозе все называли комендантом. Седой угрюмый мужчина лет за шестьдесят, в потертом офицерском кителе. На груди с правой стороны виднелась штопка дырок от орденских винтов. Суровое лицо его в жесткой серой щетине сначала смутило Веру неприветливостью, насторожило Ивана. Что он увидел, чтобы так на них поглядывать? Они все еще были под впечатлением встречи с директором и того, как все скоро с ним обернулось.

Между тем Вахромеев вызвал машину — крытую ремонтную летучку, пригласил садиться. Они направились к ней, и тут комендант спросил насчет вещичек. Две небольшие сумки явно смутили его — временщики, значит.

— Вещички? Родители вышлют, — нашелся Иван.

Он ловко вскочил в машину, протянул руки жене, втащил. Уселись на лавку. Ивану была знакома эта обстановка — ремонтные летучки везде одинаковы — инструменты и кое-какие запасные части в ящиках и непременный запах железа и машинного масла. С удовольствием вдохнул его, будто это были ароматы весеннего луга с цветущей таволгой по берегам заросшего ручья.

В проеме незакрытой двери мелькали леса, поля, взявшиеся первой зеленью, пойма реки. Дорога металась со взгорка на взгорок, пока не свернула на долгий пологий подъем. Справа остались многооконные постройки фермы, дымящая груба кормоцеха, серые, обшитые волнистым шифером хранилища кормов. Трактор, волокущий по грязи платформу силоса. Стайка телят в загородке под открытым небом. Водонапорная башня, серебристая, как баллистическая ракета, поставленная соплами кверху. А вот и деревня… Один порядок деревянных, разно покрашенных изб, окнами на запад. Бросалась в глаза пустынность улицы — что они заброшены, что ли, эти Холоды?

— Где же народ? — недоумевал Иван. — С виду так порядок, окна чистые, не забиты, и дорожки…

Машина сбавила скорость и, дернувшись, встала. А перед дверями показался комендант.

— Выгружайтесь!

Иван торопливо спрыгнул, принял сумки.

— Вот хибара… Ваша! — значительно произнес комендант и попытался выразить на лице нечто вроде улыбки. — Родственнички или как?

— Кто, кому?

— Да вы директору? Кому еще? Такой дом отвалил. Пятистенный.

— Этот, что ли? — Иван указал на дом, стоящий верандой к проулку. — Разномастный какой.

Действительно, одна половина дома — с двумя окнами на улицу — была покрашена в голубой цвет, вторая — поменьше, с одним окном — в зеленый.

— А в родстве не состоим… — разъяснил Иван. — Разве что одно небо коптим.

— Ну насчет коптения — это кто как. У Спиридоныча большой моторесурс, так что тебе, друг мой, не угнаться. — И комендант прищелкнул языком.

— А я и не собираюсь! — взъелся Иван. Этот старый служака мнит из себя бог знает кого.

Вера, заспешившая было к дому, услышав перебранку, остановилась и, обернувшись к коменданту, спросила энергично:

— Скажите, почему деревня пустая? Где народ?

Комендант сердито покосился на Веру, сказал мрачно:

— Жилая, а по правде — полужилая. Те, кто крестьянствовал, теперь в городе, на разных производствах. А спать сюда ездят, поскольку там квартиры не имеют. А иные оседлость городскую получили, а сюда как на дачу. Ну и грядки разные за собой числят. Земля без человека — сирота.

— А этот дом почему опустел?

— У-у! Не пустел бы. Городские в один миг… сцапают за любые деньги. И сидели бы лето — чем не дача? Есть тут и такие — дачники. А этот дом директор купил для совхозного кооператива. На ссуду. Для новичков. А зимой тут доярки жили. Вроде общежития. Дом хорош! — Комендант опять прищелкнул языком, жадно оглядел дом и добавил: — Крепкий.

«Для себя отговорил было, а вот мы подвернулись», — подумала Вера и пожалела коменданта. Чтобы скрыть эту жалость, нагнулась к крыльцу, рукой сгрудила жухлые листья на ступеньку, сбросила на землю.

Тем временем комендант поманил Ивана:

— Ежели дом по душе, вступайте в кооператив.

— Так мы же чужие! — удивился Иван непонятной доброте коменданта.

— Какие чужие? Зачислены — значит, свои. Он к вам как к родственникам. Уж не знаю почему.

— Взвесим, — сказал Иван солидно и отошел, с недоверием взглянув на коменданта. Что-то уж очень круто изменился, впрямь не считает ли, что они — родственники начальству?

Вахромеев подошел к Вере, подал ей ключи.

Хмурые, серо-стальные глаза его повлажнели.

— Ну живите, — вроде разрешил милостиво. — Желаю! — и торопливо («Что-то у них все торопятся») зашагал к машине. Вера стояла на крыльце и глядела, как, переваливаясь через кювет и глубоко продавливая мягкую землю, машина выбралась на асфальт и вот уже помчалась под гору. Неприкрытая дверь короба моталась, будто махала на прощание.

— Сыч, он и есть сыч, — сказала Вера, торопясь открыть заржавелый висячий замок.

— Не скажи! — возразил Иван. — Что-то в нем изменилось. Вот сейчас. На наших глазах.

— О чем вы секретничали? — Вера наконец отперла замок.

— Да все о доме.

— А ты что?

— А что я? Всегда давали нам без платы. Государственный, а тут — кооператив.

В доме пахло нежилью сырого, непрогретого воздуха, мочалом старых матрацев, свернутых на трех железных койках, стоящих рядом в большой комнате. В малой — стол, газовая плита и белая колонка газовой печи. На веранде — ведра, корыта, кадушки, детская коляска, цветочные горшки с землей — все, что не увезено в город за ненадобностью. А вот сушеные травы под потолком, и воздух тут совсем другой. В клети, знать, давно не хранилось съестное, иначе пахло бы мышами, но их духа и в помине не было. В хлеве лежал сухой навоз. Вера все это быстро обежала, вернулась в дом. Не верила своим глазам: как же все это привалило им? Будто их ждали, прожить без них не могли. Она вернулась в дом, застала мужа у окна. Он задумчиво глядел на черный клочок огорода за окном, в бороздах мокро блестела набрякшая водой земля. На старой корявой иве склоненный скворечник. Серенькая пташка снует вокруг него, то исчезая в черной овальной дырке, то выскальзывая оттуда. Другая же, блестя сизо-черной грудкой, самозабвенно напевает, поднимая к небу заостренный, будто карандаш, клювик. Птицы обживали гнездо, и у них, наверно, были свои заботы.

— Ну что же ты, Иван, открыл бы окна. Задохнуться можно… — Вера сама было попробовала открыть, но шпингалеты, не однажды закрашенные белилами, присохли и не поддавались. Тогда Иван железными пальцами свернул их, отодвинул, нажал на створки, бумажная оклейка затрещала, и окно распахнулось. В лицо подуло сыроватым воздухом, горьковато-сладким от ивовой коры и нежно-желтых барашков, обсыпавших темные изломистые ветки дерева у самого окна.

На крыше старой скворечни, часто махая крыльями, пел скворец. «К добру!» — подумала Вера и светло улыбнулась.

— Ну-ка, возьми ведерко да тряпку. Хоть и чужие пыль-грязь, а вывозить нетяжко. Да поживей, что ты, недоволен или что? Как прошли, ни об один порожек не споткнулись. Я так боялась, так боялась…

— Что я — каторжник, за меня бояться?.. Но знаю я таких добреньких. Навек обяжут ходить за ними. А тут еще дом купи. Привяжут к этим Холодам.

— Да ты что, Иван? Счастье само в руки, а ты? Неужто и здесь не остановимся? Еще голову ни разу не приклонили, а у тебя уже бега на уме.

— Да не терзайся ты, Вера. Сама же знаешь, невезучий я, а тут такое. А скворец-то какой старательный, шельмец. И туда же: мол, глядите, я не боюсь, что тут Холоды. Ах ты, птаха-кроха.

Видя, что муж в настроении, Вера, не давая ему снова расслабиться, схватила матрац, бросила ему в руки:

— Ну-ка, ну-ка, Ивашка, давай обиходим хату. Выбей-ка да повесь на солнышко. На первую пору сгодится.

Не успел он справиться с матрацем, как она, выгребя хлам и выбросив его в огород, велела поджечь. Вскоре в дальнем углу за баней запылал костер. Вера все выискивала и стаскивала в огонь разную рухлядь, а Иван граблями подчищал участок. Ветер заклубил дым по всей деревне. Сбежались перепуганные соседи. Узнав, в чем дело, заулыбались: новоселы! Полнолицая соседка Серафима оказалась дояркой, что несказанно обрадовало Веру, и тут же через штакетник завязался разговор о ферме. Прикостылял муж Серафимы — инвалид войны, высокий и тощий Евдоким Иволгин, покурил с Иваном, тоже стоя по разные стороны забора. У Веры скребнуло сердце: «Поди пьет, инвалид-то. Кто из них уберегся…» Но вскоре работа снова увлекла и Веру и Ивана, и они допоздна обметали стены, потолки, мыли полы, мебель, оставленную, должно быть, доярками.

— Обмыться бы, — вздохнул Иван и пожалел, что в бане, куда он успел заглянуть, печь порушена. И все же обмылись водой из бочки, успевшей за день подтеплиться. Дурачились, обливая друг друга. Не помнили, когда было так дивно. «Ивашка-то, Ивашка мой! Вроде другой. Тьфу, не сглазить бы…» — подумала Вера.

Ничего, что в доме не было ни одной электрической лампочки — даже патроны хозяева увезла вместе с люстрами, обрезав проводку под потолок. Ужинали оставшимися подорожниками при свете закатной зари. А она пласталась над лесами во всей своей разлетной красе — манящая, обещающая и тревожная. После улеглись спать на двух сдвинутых кроватях, благо, что Вера захватила с собой и простыни и наволочки. В открытое окно тек прохладный, пахнущий влажной землей воздух. Он приглушал запахи чужого жилья, сохнущих полов, напоминал Ивану о пашне, Вера перекатилась на узкую кровать к Ивану. Ох как давно не спали они так, в обнимку, и она радовалась этому и пугалась, казалось, вернувшемуся из юности счастью.

Они условились с утра, пока есть время, подладить, что бросается в глаза, а к осени сделать капиталку. Едва встав, Иван заторопился в мастерскую.

— Ну, Вер, дом не уйдет, а тракторишко я не могу не поглядеть. Успеть бы до выезда, тогда бы я на все лето кум королю.

Она-то уж знала, что такое «поглядеть тракторишко». С утра до ночи будет торчать в мастерской, и так, пока все не переберет. Ну, право же, как ребенок с заводной игрушкой — загорится во что бы то ни стало развинтить, раскрутить все да заглянуть, что там, внутри, которое колеса вертит.

Попробовала удержать: говорил, хороший трактор дали, из капитального ремонта, зачем же его перебирать?

— А-а, — махнул он рукой. — Поставят на колеса — не падает, и рады! А куда ни сунешь нос, везде недоверты да недокруты. Знаю я эту Сельхозтехнику. Нет, пойду…

Веру, с одной стороны, радовало, что Иван так ревностно берется за дело — когда ладится да и интересно, он увлекается и забывает обо всем, но, с другой стороны, она уже видела, что заниматься домом придется ей одной. А работы по дому — в лето не уложиться. Для ребят что-то придумать надо. Взрослые ведь. И она вдруг будто во сне увидела перед собой золотистую, как подсолнух, Дашуткину голову, темно-русого — в нее — Родю, и сердце ее зашлось тоской по ним. Хоть бы осесть тут покрепче да семью собрать. Тоска без детей.

Проводила мужа. Он все ругал себя, что не захватил свой рабочий комбинезон, теперь придется еще добрый спортивный костюм употреблять для такого дела. А Вера гладила его плечо и все успокаивала, успокаивала: да какой он новый, давно повытерся. Купим, да еще какой, помодней. Ну не в лохмотьях же идти на работу! Как люди посмотрят?.. Ее красивое, доброе лицо попеременно то озарялось радостно-сдержанной улыбкой, то замыкалось в тревоге и грусти.