Вера уже знала, что и на этот раз уступит мужу. Как его оставишь одного? Он и на работу не сможет как следует устроиться. Практичности у мужика ни на копейку. Но вот ведь какая история: работник он безотказный, каких поискать, талант, да и только. Потому прощали ему, когда начинал куролесить, срывался, но доверие заново заработать ох как трудно, а теряешь его незаметно, легко. Интересно, как это происходит. Человек вначале лишь вянет в глазах других, а спустя немного времени вовсе стирается, в нем изживает себя личность.

«Да как же его покину в таком виде? Да совесть-то есть у меня или нет?»

Любовь к сильному рождается из уважения к силе, уму, человечности, из преклонения перед его необыкновенностью, а к слабому — из жалости и чувства покровительства. Вера не могла оставить его одного, и они пришли к согласию — ехать вместе. Дружок Ивана (служили вместе в артиллерии — правда, давно это было) звал на тверскую землю, в село Талый Ключ. Там он после службы работает электротехником. Не нахвалится: край-то какой! Лесной, луговой, озерный. Поля — так себе крохи, зато леса — силища.

От станции железной дороги до совхоза «Талый Ключ» можно доехать автобусом, но они пошли пешком. Шесть километров — не дорога. Да и поглядеть, что тут за земля, пешему сподручнее. И в пути хорошо думается. Какое бы тобой ни было принято решение, в дороге поваляешь его с боку на бок вволю.

«Пешая дорога — для розмысла, конная — для отдыха, как говаривал отец. А по нынешним временам можно и добавить: машинная — для суеты», — думала Вера, легко ступая по натоптанной уже тропе сбочь асфальта, блестевшего от влаги как черное зеркало. Ранним утром, когда они вышли, было моросно, а теперь, когда развиднелось, солнце решительно смахнуло с неба хмарь, сплывшаяся зябь парила, молодая трава вдоль дороги обсохла и зазеленела ярче. Распахнув оранжевую спортивную куртку, Вера щурилась на солнце. Пели жаворонки. Они пели по всему их пути, казалось, передавая один другому двух пешеходов как эстафету. По дороге изредка пробегали грузовики, «Жигули», «Москвичи». Сумасшедше грохотали мотоциклы. Попутные машины Иван провожал настырным взглядом, вслушиваясь в шум двигателей, то с досадой качал головой, угадывая непорядок, то удовлетворенно кивал, слыша «законные» звуки.

Дорога поднялась на бугор, и горизонт раздвинулся. Вдруг обозначились бескрайние темные леса, уходящие далеко-далеко, открылись поля, как острова среди зеленого морского разлива, петлястые речки в низинах, перехваченные бетонными мостами. Вдали на бугре они увидели село — белая церковь с колоннами хорошо высвечивалась солнцем. Два дома-пятиэтажки с плоскими крышами. Приземистые темные строения — должно быть, мастерские, а вокруг разноцветная сыпь деревянных изб.

— Это уж точно Талый Ключ, — сказал Иван. Достал сигареты, на ходу закурил. — Посидеть бы…

Они присели на бревно-скамью. Иван отвернулся. Вера видела, что он волнуется, курит поспешно, глаз не отрывает от далекого села, молчит. О чем он думает? Конечно, о том, что их ждет. А ей опять врать, скрывать его пристрастие к водке.

Она встала, ненавидя себя за свою слабость. Не сказав ни слова, пошла тропой к селу. Иван догнал ее.

— Ты думаешь, нас не примут?

— Кто знает… Примут, должно, — сказала Вера, не глядя на мужа.

— А почему бы не принять? Да, людишек тут недобор. Дружок-то говорил.

Она махнула рукой и будто про себя заговорила, что, может, с работой и выгорит, да вот который раз ты меня, Иван, вынуждаешь обманывать добрых людей, чтобы потом от стыда глаз на них не вскинуть.

— А сейчас ты сам все скажешь. Про себя и про меня. Что же я, баба, буду за тебя говорить? Не стыдно тебе?

Забегая вперед, Иван все старался поймать ее взгляд, но Вера не поднимала от земли глаз. Иван покаянно прижал руки к груди, заговорил сбивчиво:

— Вера, да ты… что ты, Вера. Да ты не бойся, Вера. Ихний директор Бахтин, говорят, хороший мужик. У него, говорят, к работягам дружественный характер. Ты подай ему молчком бумаги — и крышка. А чего говорить?

— Нет, ты все сам…

— Вера, поверь моему слову… Еще раз… Последний… Заброшу всю эту дикость. Только работа. И никогда мы отсюда не уедем. Никуда!

— Еще не принят, а уже…

— Вера! Ну хочешь — на колени упаду? Перед тобой? Хочешь?

Он стоял поперек ее дороги. Она обошла его, сказала с сожалением и болью:

— Дожил? На колени? В грязь? Да у тебя запасных брюк нет, в чем наниматься пойдешь?

У Бахтина был неприемный день. Когда Вера и Иван вошли в пустую его приемную, дверь из кабинета растворилась, и директор выдвинулся из нее как-то боком, правым плечом вперед. Он был среднего роста, широк в плечах и весь такой сбитый, крепкий. На ходу бросил на седую крупную голову серую кепку, бегло взглянул на пришельцев, задержав взгляд на лице женщины: чем-то сильно взволнована, будто невыносимое горе хочет ему выложить. А лицо… Нет, лицо ее незнакомо.

— Если вы ко мне по делу, — сказал он неожиданно высоким голосом, обращаясь к Вере, — то завтра. Не люблю возвращаться — счастья не будет. — И засмеялся, легко и открыто, и шагнул к двери из приемной, но оглянулся снова на женщину — на лице ее — безысходность.

— Ну ладно, — он вернулся, сел за пустующий стол секретарши. — Какие ко мне дела?

— Мы насчет работы, — выговорил Иван торопливо.

— Кто вы?

На этот раз ответила Вера:

— Мой муж тракторист, — и одернула себя: опять мой проклятый язык…

А Иван от двери, уже уверенно:

— Механизатор широкого профиля и высокого класса.

— Так, так… Широкого… Высокого… — Бахтин оживился, с интересом взглянул на Ивана, все еще торчащего в дверях. — Садись, разве в ногах правда?

Они сели к стене, и лица их были плохо видны Бахтину, но он все же заметил, как чуть распрямились изломанные скорбью брови женщины. Ох как недосуг было говорить ему с ними! Перед выездом в поле собрался совет бригадиров — наверно, клянут его, поджидая. Ну ладно. Зато механизатор сам пришел. Это же клад.

— А вы-то, хозяюшка, — обратился Бахтин к Вере, — какого трудового роду-племени?

— Доярка.

— Ну-те, ваши бумаги… — Бахтин еще больше оживился. Вера заторопилась, порылась в сумке, подала свои документы, Иван — свои. Листая трудовые книжки, Бахтин то и дело спрашивал то, что интересовало его.

— А теперь, дорогие мои, вопрос такой, без которого нельзя понять личность… Так что же принудило вас рвать родные корешки? Вроде в вашей области не хуже, чем у нас.

— Везде она, родная земля. Которая приветила… — не договорила Вера, осеклась. Стыдно ей стало за выспренние для простого человека слова. А Иван, почуяв, что опасность накатывается, нашарил пачку сигарет в кармане, вытащил, стал в пальцах катать — смертельно курить хотелось. Бахтин заметил это: волнение-то не простое. Пробежал глазами справки, характеристики, думая через них взглянуть на супругов. Вроде все как у людей: специальности трудовые… Да что там бумажки, все можно понаписать, бумага стерпит. Но у женщины, видишь ли, «Знак Почета». В Нечерноземье ордена легко не отваливают. Вот никак что-то не укоренятся — четвертое место за три года. А орден когда же? До того… Значит, сдуло с материка и понесло, как тополиный пух.

Они, видно, боялись того вопроса, что-то за ним скрывалось, и потому, когда Бахтин повторил, аккуратно повторил, не желая обидеть, они еще пуще заволновались. Вера глубоко вздохнула, будто перед прыжком в омут, уже раскрыла рот, но тут Иван выронил непонятно:

— Не приходились места…

Вера тотчас же бросилась к нему на выручку, сбивчиво зачастила: то школа за три километра, то детсадик искать-поискать. «Все может быть… — подумал директор, жалея супругов. — Обманулись. И у нас не лучше!». А Иван, тотчас уловив сочувствие директора, с дрожью в сердце от приятного предчувствия заключил про себя: «Добрый он». Лицо его разнежилось, и он перестал волноваться. Бахтин шумно встал и шумно заговорил, будто боясь, что его прервут:

— А теперь, Иван Егорович, поглядим, как ты знаешь машины.

— В смысле машин — все знаю! — сказал Иван, тоже вставая, но без суетности, уверенно. Ловко вышиб из пачки одну сигарету, сунул в рот, чтобы за порогом закурить.

«Нетерпеливый и нервный, от безделья дымит, как изношенный мотор», — подумал Бахтин, но тут же отмел свои догадки. Ему претило плохо думать об этих людях. Многие вопросы, которые надо было бы выяснить, он не выяснил — просто ему хотелось принять семью не откладывая. Неприятно было видеть грустные глаза Веры. Да и времени у него нет…

Вера осталась писать заявление, а Бахтин и Иван пошли в мастерские. При виде тракторов, плугов, сеялок Иван прибавил шагу. Директор улыбнулся про себя: землепашец!

От их встречи и от того, чем она завершилась, вроде никто не остался внакладе. Без проволочек, без долгих согласований, успешно прошедший испытания на владение техникой, Иван Венцов был зачислен на должность тракториста, и ему уже дали машину — пусть и не новенький, но только что из капиталки трактор «алтаец». Веру приняли дояркой на ферму. Там же, в деревне Холоды, предложили им домик. Если понравится, могут располагаться. На первое время сойдет. И Бахтин, в свою очередь, нежданно-негаданно, будто на блюдечке, получил двух готовых, ему тридцать четыре, ей тридцать два года, работников, в которых совхоз так нуждался. Почему бы всем им не радоваться?

И хотя Вера была благодарна Бахтину так, что и словами не скажешь: «Поверил!», но что-то неприятное осталось у нее от поведения Бахтина: верховой, не глубинный какой-то. Иван же оценил его одним словом: «Мужик!» Но и насторожился: «Из-за жены меня осчастливил. Глаз с нее не спускал. А она-то, она почему такая приманчивая?» Оттого радость гасла. И Бахтин испытывал смутное беспокойство, какую-то непонятную двойственность, хотя главный инженер после испытания не уставал хвалить Ивана — такое знание различной полевой техники теперь редкость. «А жена у Ивана совестлива, скромна, не хвастается своими прошлыми делами, хотя и могла бы. Что ж, и красивая, не огрубела в тяжкой работе», — думал Бахтин.