Случилось это спустя неделю, как Вера уехала за детьми. Иван получил наряд на сбор овсянки. Надо было сгребать ее по полю и грудить к дороге. Тут ее будут складывать в омет. Постник торопил, но Иван вылез из кабины, достал сигареты.

— Сядь покури. Что ты все носишься? — сказал он, опускаясь на обочину. От трактора, стоящего рядом, несло теплом горячего железа. Иван только что пригнал машину в поле, привел в рабочее состояние навесные грабли, громоздкое приспособление для сбора соломы, но приняться за работу не мог. На душе было муторно, он выкурил три сигареты подряд, но табак не мог притушить желания освободиться от вялости, изнуряюще вязкой и невыносимой. Поначалу это не было скверным стремлением опохмелиться, а просто преодолеть слабость, встать, вызвать желание дернуть за ремень пускача, сесть в кабину, взяться за рычаги.

На какое-то время его еще хватит. На уборке хватало почти что на весь день. Только в конце он ставил на подмену своего помощника, чему тот про себя радовался. Он ведь и ждал втихаря, паршивец, когда комбайнер «весь выйдет» и тогда можно самому повести машину. Догадываясь об этом, Иван прощал ему.

Постник еще побегал по полю, щупая руками копешки, сухи ли, вернулся взвинченный, плюхнулся рядом с Иваном, чуть не силой выдернул из его рта сигарету.

— Докурю, — оборвал кончик мундштука, затянулся. — Что, Вера уехала? Мне жена говорила. — Помолчал. — Ты бы соседку свою одернул, Серафиму. Как Вера уехала, совсем отбилась от рук. Веры она боялась, а моей Стеши ничуть.

— О чем разговор! — ответил Иван, а сам подумал о том, что с Серафимой лучше не ссориться, иначе и глоточка не выпросишь, когда подопрет. А первач у нее — ох-хо-хо — отважный. И он снова полез за сигаретой.

— Ну, смолишь! — Степан чертыхнулся, недовольный: он не переносил эту его немужскую вялость, бесхарактерность. Не раз они крупно спорили на эту тему, и сейчас Степан не удержался, вспылил:

— Ты, Иван, раньше сроку загонишь меня в могилу. Овсянка обсохла, в самый раз ее взять. А ты второй день раскачиваешься.

— Ну, пошел! — Иван вгорячах бросил сигарету в жнивье. — Виноват я, если весь день сварщика недоискался. Кое-как довел до ума грабли, а то еще стояли бы на приколе.

Бригадиру понравилась горячность Ивана, значит, скоро и вялость придавит, пойдет в кабину, а там рычаги передадут ему вечное вдохновение машины. Додавить его надо. Постник вскочил, шагнул в сторону, оглядел начинающую чернеть стерню, увидел Иванов окурок, поднял, отнес на голое место, притоптал.

— Не остерегаешься, Иван. Стерня-то, она под ногой ломается…

Иван мотнул головой: какое там ломается, волглая, поджигай — не подожжешь. Поглядел на Степана с жалостью — одна забота у человека на уме. Весну и лето все бегал, бегал. Осенью мог бы поуспокоиться. Сколько посеяли — и все собрали; сколько зерна натрудили! А он бесконечными подсчетами головы всем продолбил, как ворона украденному цыпленку. «Он и о соломе что-нибудь придумает. Сию минуту жди… — подумал Иван и по-братски пожалел бригадира: — Надо же, сколько на себя кладет!» За весну и лето лицо Степана задубело и почернело, глаза вроде одичали, если смотреть на него со стороны. Но если поймаешь их взгляд — затянут беспокойством. Уж лучше не смотреть… Да, у Степана есть какая-то странная сила, действует она на Ивана. Перед таким стыдно проштрафиться. И он огладил небритое лицо, тряхнул головой и поднялся. Степан уже стоял у пускача, готовый тотчас дернуть за ремень, но тракторист не спешил. Он оглядел поле все в мелких кучках овсяной соломы. Они золотились на утреннем солнце, будто жар лета вдруг проснулся в них. И вспомнил страдную пору и Постника, по плечо втыкающего руку в солому, — не дай бог, если он сунет тебе под нос ладонь с редкими темными пятнышками зерен на ней. Хоть и редкие, а все же зерна — золото! Но Иван и сам их выискивал и высматривал. Но вот с побитыми зернами было куда хуже. Как только чуть ускорял он ход машины, так они и появлялись в бункере. Приходилось сдерживаться. А ведь хотелось урвать каждый погожий час. Поторопишься — зерно побьешь, придержишь — можешь потерять больше. Так они и не выходили из противоречия, ища оптимальные варианты работы.

— Ну, что ты, Иван, еще годишь? — взъерошился Степан.

— Жду.

— Чего, кого?

— Себя.

— Себя?

— Ну да. Не пришел я еще.

«И что он мелет такое, — думает Степан. — Придется в следующем году взять у Кравчукова технику и людей в бригаду. Далеко от поля главный инженер».

«А что он может понять? — думает Иван. — Он человек с вечным жерновом на плечах…»

И тут Иван оглянулся на поле. Выглянувшее солнце осветило его.

— Какое светлое! — восхитился Иван. Его будто кто толкнул к трактору. — Отойди, будь ладный, Степан. Эх, друг ты мой сердечный, хочу узнать, в чем твоя радость на свете. — Он дернул пускач, тот будто с испугу сыпанул скороговоркой.

— В чем? Вот в этом светлом… — услышал он сквозь автоматную стрельбу пускача.

— А я думал, ты мозги свихнул от разных подсчетов. А ты ро-ман-тик…

— Романтик, Иван. А ты до вечера тут все сотвори, что намечено. Слышишь?

Иван влез в кабину. Мотнув головой, тронул с места трактор. Широкие навесные грабли с остряками железных зубьев легко, как пушинки, охватывали копешки овсянки, грудили их, собирая в вал. Иван толкал и толкал его вперед, нагребая большую копну. Вал двигался, жил, дышал, как морская волна, золотился на солнце, угрожая захлестнуть машину. Иван заходил с другого бока и снова бросал трактор на вал, грозя ему широкой многозубой рогатиной. Это походило на игру и увлекло Ивана. Он нагреб к дороге уже порядочно овсянки, когда на поле пришел «Беларусь» со стогометателем и принялся копнить солому. Ивану кто-то махнул рукой оттуда, и, увидев знакомую шляпу, он опознал Захара Портнова.

Ночью капитан Прохоров, направляясь в деревню Старые Щи к деду, наткнулся на гусеничный трактор в кювете. Пугающие своей громоздкостью и фантастическими зубьями железные грабли щетинились на обочине. В кабине преспокойно спали Иван Венцов и Захар Портнов. Капитан вызвал дежурную машину и отправил пьяных дружков в отделение на ночевку. Завтра выяснит, почему угнан трактор с совхозного машинного двора и как он следовал с навесным орудием в рабочем состоянии. Странно, что об этом диковинном происшествии никто ему не доложил.

Едва капитан утром вошел в свой кабинет, еще не успел справиться о задержанных вчера Венцове и Портнове, как позвонил Бахтин.

— Арсений, — сказал Бахтин, поздоровавшись, — у нас ЧП. Угнали трактор. Я уже ездил к Венцову, дом на замке. Жена у него в отъезде, а он вчера подбирал солому. Дома не ночевал. Тебе ничего не известно?

— Известно, — сказал Прохоров и замолчал, думая, как ему теперь быть с задержанными, может, зря их притащил сюда? Проспались бы, и дело с концом. А теперь вот объясняйся. И он сказал, что Венцов с Портновым в вытрезвителе.

— Сидят? У тебя? Ох-хо-хо! И что ты с ними намерен делать? — одним махом выпалил Бахтин. Но волновало его другое, и он, не дожидаясь ответа о судьбе своих рабочих, сразу высказал то, что его в эту минуту больше всего волновало: — Овсянка, Арсений! Не овсянка — клад! На всю зиму… Припеваючи можно жить.

— Я рад, Василий Спиридонович.

— Так ведь еще к рукам ее прибрать надо.

— Чем милиция может помочь? — спросил Прохоров. Хотя и знал, о чем пойдет разговор, но что-то еще тянул. По правде сказать, ему не хотелось, чтобы все свелось к банальному: отпусти, чего им болтаться, когда работы невпроворот? А погода что, ждать будет? Все это и без Бахтина знал капитан. Но он верил, что Бахтина взволнует что-то более глубокое, более важное, чем овсянка. Но овсянка была ему сейчас дороже всего, и он сказал именно то, что и предполагал Прохоров.

— Ты войди в мое положение, Арсений. Венцов закреплен за подрядной бригадой. Первой! Она — пример. Мы не можем ее уронить. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Прохоров. Он и на самом деле все понимал. Он даже колебнулся вдруг: «А что, если?.. Черт с ними, пусть проваливают». Но, может быть чуть-чуть жалея Бахтина, все же сказал:

— Приезжайте.

— Да когда мне, друг мой! — За Бахтиным водилось такое: когда в лоб не выгорало, он искал другой путь. Тут вот сразу напомнил, что со старшим Прохоровым они росли и дружили, а молодой, значит, тоже кем-то ему приходится. Но напоминание об отце в этой ситуации капитану не понравилось, и он, уже не колеблясь, все поставил на место, сказав, что выпустить рабочих не может, пока не разберется с угоном трактора. Бахтин бросил трубку, и его «уазик» скоро затарахтел под окнами отделения милиции. Вот он и сам уже бежал по коридору, гулко топая.

— Без ножа, без ножа… Арсений…

Прохоров поглядел на мясистое лицо Бахтина, на струйки пота, бегущие через лоб, — встревожен уже с утра, и так на целый день. Суета! Но жалости к нему в эту минуту не было. Бахтин разрушал то доверие, которое выработалось у Прохорова к нему с давних пор, и оно было не только мерой их отношения, но памятью об отце и верностью ему, мертвому. Он насупился. Худое смуглое лицо его замкнулось, ожесточилось. Черные усы пошевеливались недовольно. И он сказал, трудно сдерживаясь:

— Василий Спиридонович, чему вы с отцом меня учили?

— Гуманности учили! — вскрикнул Бахтин. — Любви к человеку учили. Эта наука всепобеждающа.

— Верно. Но еще чему вы учили? Забыли? Беспощадности к врагам.

— Уж не Венцов ли твой враг или этот Профессор? А, Арсений Петрович?

— Лично — нет. Пьянство — враг. Распущенность, которую она ведет за ручку, — враг. Жизнь на дармовщину — враг. А из этого я вывел самого главного врага — погоню за ветром.

— Слушай, Арсений, мне не до философии. Понимаешь ты — корма, корма, корма спасать! И что ты мне о ветре, о погоне…

— А погоня за ветром — это борьба со следствием, но не с причинами. Вот чему вы меня научили — вы и отец. Бороться с причинами прежде всего. Сколько вокруг вашего совхоза, Василий Спиридонович, дармоедов кормится? Вы каждый год выпрашиваете штаты, а людей у вас за глаза. Если бы все работали, сокращать бы еще пришлось. А сколько сходит с трудовой дороги?

— Ну, какое это твое милицейское дело? — окончательно разгорячась, вскрикнул Бахтин. — Мы-то по молоку, по мясу, а у тебя…

— Вот-вот…

— Что вот-вот? Ты Венцова не оскорбляй. Выпусти его. Он — работник. Его споили, да он же и виноват.

— Экий он дите малое — споили! Дайте два часа — разберусь. Их надо наказать хотя бы за угон машины. Самое малое — товарищеский суд. И принудительное лечение.

— Да ты что, Арсений Петрович!

Капитан промолчал, задумался. Покачал головой, сказал:

— Вот до чего можно дойти. Вы крутитесь, крутитесь вокруг Венцова, а он и в ус не дует. Да и не знает, что о нем у вас голова болит. Пусть она первым делом болит у него. А получается, что он ни перед кем не виноват. И ответственности у него ни перед кем. Даже перед собой. Разбаловали вы народ. До общественного порядка вам и дела нет.

— А это уж ваша забота, ваша. У меня и без того…

Капитану надоело препирательство, и он не удержался, выговорил:

— Что такое «общественный порядок»? Прежде всего работа. Ну, что вам объяснять? Неловко мне от этого разговора…

— Значит, не выпустишь?

— Нет, Василий Спиридонович. Разберусь, тогда.

— Перед детьми, женой не срамил бы Венцова.

— Сам он себя срамит.

Прохорову пришлось выпустить задержанных — позвонил начальник районного отдела УВД. Значит, Бахтин уже побывал у него. «Твоя милиция может быть доброй хотя бы раз в году?» — спросил язвительно майор и повесил трубку.

После ночной обильной росы обовьюжела овсянка, и Бахтин, уезжая в Энергоград, видел, как метался по полю, гоняясь за копешками, трактор Ивана, собирая их в неровный золотистый вал. Поодаль от высокого и длинного омета, задрав в небо стогометатель, стоял «Беларусь», готовясь начать новый стог. И оттого, что трактор уже работал, злости на Венцова у директора не было.

Сегодня исполком райсовета обсудит и, если найдет возможным, утвердит генеральный план застройки центра совхоза «Талый Ключ». Еще неделю назад Вавилкин позвонил Бахтину и предупредил, что не райкому, а райсовету сподручнее это дело. «А на бюро райкома партии мы вас послушаем по другому вопросу», — пообещал секретарь. «Ну, это когда еще! — успокоил себя директор. — А сейчас — вперед!» Ему уже виделось свое село Талый Ключ, обновленное и красивое, как и большие деревни, которым еще жить да жить. Он не переставал верить, что придет на землю новый крестьянин, как ты его ни назови, и земля не останется сиротой. Люди сами, без понуканий, возьмутся за работу, а главное, станут отвечать за землю-матушку. А какая теперь будет у директора забота? Дать условия для их труда и для жизни. Значит, человек выходит на первый план, и не только как работник, но и сам по себе, как самоценная личность. Так? А проверка труда, его качества? Но это же возьмут на свои плечи бригадники! Значит, для тебя, Васек, наступят райские дни? Нет, дружище, не обольщайся! Тебе останется самое трудное — увидеть в каждом, кто есть кто. Обнаружить личность, ох-хо-хо! Да сгожусь ли я для этого, работник старых привычек и закваски?

Мысль затянулась, а за рулем это опасно отвлекает. Вишь, бежевый «москвичок» как подрезал… Что ты, такой-сякой, бок подставляешь? Боднул бы тебя в растерянности… Но обошлось, «москвичок» весело убежал.

Впереди, справа, показались красивые и легкие в своем построении опоры высоковольтной электролинии. Они поднимали над лесами свои раскинутые руки с гирляндами изоляторов. Казалось, женщины несли на коромыслах какие-то странные длинные ведра. И вдруг нечаянно, будто пулеметная очередь, ворвалось в мысли: «Вера! Вот она уходит куда-то вдаль, стройно, не покачиваясь, несет свои необыкновенные ведра, одинокая, как и те ее товарки, что идут впереди и позади. За что же ей такая судьба? Всем им, женам выпивох, за что же?» Но отвлеченная мысль тотчас споткнулась, и Бахтин повернул ее к конкретности и подумал, что не стоило, пожалуй, торопить Венцовых с покупкой дома. Пусть его сейчас подладят, а потом… В Талом Ключе он уже видел их новый дом на самом высоком месте, возле старой церкви, весь в солнечном свете. И как-то хорошо ему сделалось от этого…

Бахтин в добром настроении и вошел в зал заседаний с большим столом посередине, накрытым зеленым сукном, стульями вокруг него и по стенам. Члены исполкома, представители совхоза и подрядной организации строителей толпились в разных местах. Но вот вошла председатель исполкома Доронина, высокая строгая женщина лет пятидесяти, и все тотчас же облепили стол и стали рассаживаться. Заседание началось. Коротко и деловито выступили кому полагалось, подходило время голосовать, но тут Бахтин попросил слова:

— Один старый крестьянин мне такие условия поставил: «Построй, — говорит, — для меня рубленую избу да с русской печью, тогда и перееду в Талый Ключ, на центральную усадьбу. В земле-то, — говорит, — опосля наживусь, а вот средь дерев еще охота на этом свете пожить…» И крестьянин этот заслуженный, работник отменный, хоть и старик уже… Как его не уважить?

Шум поднялся основательный, но строгая Доронина решительно восстановила порядок.

— Тише, товарищи! Думаю, это шутка. Но если всерьез, Василий Спиридонович, то я хотела бы уточнить: не просматривается ли в вашем поведении некая странная линия?.. Вы цепляетесь за старые деревни. За строительство села на старом месте. А теперь вот старые избы… Значит, мы должны утвердить генплан или отклонить?

— Утвердить! — звонко выкрикнул Бахтин. — Ясное дело. Но отдельные законные пожелания можно было бы учитывать.

— Представьте на утверждение новые типы домов, если будет нужда.

— Согласен! — живо откликнулся Бахтин.

И снова собирались голосовать, но на этот раз вопрос был у представителя народного контроля, курчавого, с задорным носом, молодого человека.

— Василий Спиридонович, в ваших деревнях больше половины семей для совхоза, что называется, пришей кобыле хвост…

— Да, есть такие. Молодой народ ушел в город, остались старики да старухи. Но землю блюдут. Родственники из города за овощами приезжают, ребятишек на лето привозят: чем не отдых? Может, ребятишки эти землю полюбят, вернутся еще в гнездо отцов?

— Романтик вы… — обронила строгая Доронина.

— А разве плохо? — Бахтин улыбнулся.

Но курчавый не унимался, снова полез с вопросом:

— А куда вы будете переселять, скажем, дирижера музыкального театра, писателя, художника или кто там еще у вас в деревнях проживает?

Бахтин опустил плечи, сложил руки на животе и стал похож на большую грустную птицу, по случайности попавшую в сеть.

— У меня радость на душе, когда к земле тянутся хорошие люди. Художник Пластов, да что мне о нем говорить, все же знают: жизнь прожил в родной деревне, рисовал портреты мужиков и баб, природу. Кто из такой деревни на сторону уйдет? И у нас живет художник добрый, с талантом. Земля у него не в забросе. А главное, ребятишек куча, кто-нибудь да привяжется к земле. Пускай дом покупает в Талом Ключе. А писатель, ну не Лев Толстой, но честный, мыслящий человек. Роман написал о крестьянах… — Последние слова Бахтин произнес тихо.

— Погромче, Василий Спиридонович! — Доронина развеселилась. — Говорят, и вас вниманием не обошел, изобразил.

— А-а-а! — Бахтин отрешенно махнул рукой. — Да у него, у писателя, лучший сад в округе. А у дирижера самый красивый дом. Если и они захотят, мы возьмем их на новое место…

— Романтик вы, это действительно. — Доронина задумалась. — Но все же тут есть что-то такое, что требует осмысления.

— Считаете, что землей торгую? Землей распоряжается сельсовет.

— А все же надо бы посмотреть…

— Вместе с вами…

— Понятно. Что, утвердим генплан совхоза «Талый Ключ»?

Члены исполкома проголосовали.

— Начинайте, Василий Спиридонович, желаю успеха! А с поправками к нам. Не самовольничайте.