— Каких-то лошадей Кошкарь видел в лесу, — сказал Евдоким Иволгин, когда по дороге в Холоды Прохоров поделился с ним своими заботами: розыском украденных в совхозах коней. — Кошкарь, когда трезвый, все по лесам да по лесам шастает. Гриб, говорит, мое хобби.

Сведения были интересными, и Прохоров досадовал на себя за то, что не заговорил с Кошкарем по-хорошему при встрече у магазина. Теперь кое-что уже знал бы. Как назло, Иволгин запамятовал, говорил или нет Кошкарь, когда он видел лошадей.

…Прохоров и не подозревал, что потом будет так трудно разыскать Звонарева. В деревне Нюркино, где проживали его жена и дочери, он давно не показывался, в магазин в эти дни не заходил, с друзьями не встречался. Опять же подсказал Иволгин, который неожиданно проникся уважением к капитану и загорелся помочь ему:

— Кошкарь у дирижера, у нас в Холодах. Из русской бани сауну делает.

Звонарев услышал гром мотоцикла, вышел из-под навеса, вытирая руки о передник, весь в рыжих пятнах свежей глины.

— Что же это? Никак, заскучали по мне, товарищ капитан? — И крупные складки на его сухом маленьком лице изобразили крайнюю озабоченность. — Неужто с путевкой к Смаге? Ах, лето, какое лето… — хрипло пропел он и, увидев хозяина, Илью Митрофановича, вышедшего на крыльцо, постарался предупредить его неизбежное при встрече с властями волнение: — Это касается только меня.

Илья Митрофанович был среднего роста, худощав, с интеллигентным лицом, уже тронутым слабым северным загаром и оттого кажущимся не по-стариковски свежим. Копна белых седых волос венчала его маленькую голову. Он стоял и смотрел, как от калитки по дорожке, красной от битого кирпича, шагал высокий, подтянутый капитан милиции в светло-голубой рубашке. Фуражку он нес в руке. Капитан не спешил, внимательно оглядывая участок. «Все аккуратно, все прибрано», — невольно подумалось ему.

Подошел к хозяину, поздоровался, извинился за вторжение, представился. Подал руку Кошкарю.

— Ко мне вопросы будут? — спросил Илья Митрофанович.

— Не предполагаю. Мы, если позволите, побеседуем тут.

Хозяин разрешил.

— Попрощаться зайду, — пообещал Прохоров.

— Буду рад. — Илья Митрофанович красиво, приступая на носки, поднялся по ступеням и исчез за дверью.

Капитан и Кошкарь сели на скамейки к темному дубовому столу — друг против друга. Помолчали. Кошкарь казался спокойным — чего волноваться из-за вчерашнего пустяка? Но если Прохоров заберет его отсюда под конвоем в больницу, какой позор ему перед Ильей Митрофановичем! Не покажешь больше глаз… И он начал первый:

— Не удержались, капитан. Я же говорил, как надоем сам себе, так и явлюсь в пансионат доктора Смагиной.

— Я не с этим, Федор.

— А с чем? Или насчет «кафе»? Так мы тогда тотчас смылись. Допили в другом месте.

— Хочу вот о чем. Понимаешь, веду дело о пропаже совхозных лошадей. Как и куда они могли деться?

— Плохой вы психолог, капитан. Коней я не ворую. Люблю их с детства. Но коль пришли ко мне с этим по-честному, то давайте прикинем. Не находите вы следа потому, что из совхоза доклад запаздывает. Порядочки там какие? Уведи корову, тотчас спохватятся: молочко-то каждый день из нее выжимают. А лошадь? Когда о ней еще спохватятся! Где укрывают? А о мертвых деревнях знаете? Там еще скотные дворы не порушены. А деревеньки-то кругом лесом заросли. Ни дорог, ни тропинок. Докумекали?

— Докумекал. Обшарили, что можно.

— А что нельзя? Там и ищите. За болотами да за дебрями.

«Что-то он молчит, что видел лошадок в лесу. Что за лошади?» — подумал Прохоров.

— Откуда у вас такая картина? Уж очень ясная.

— А почему ясная? Сам бы так делал. Не знаю, как у них там, кто ворует, а вот кажется просто. А может, куда хуже, ведь у воров тоже забота.

— Да-да! Умно получается у вас, Федор…

— Считайте как хотите. Может, из-за ума я и отошел от общей жизни. — Он помолчал, задумался. — А жизнь хорошо начал. Мастерить по дереву отец приучил. Он же проводил в строительный техникум. В войну я саперил. Переправы — это мое было дело. Соберешь-сколотишь, а немец как вдарит — все в щепки. И опять заново. А вернулся — Энергоград строил. Немало там хорошего поделал. Бригада у меня плотницкая была, это, скажу, серьезно. Разные люди, надо каждому уноровить, дать прожиток. Ты ему накинешь, а он тебе бутылку. Так вот и пошло. Ну, еще левая работушка по деревням да дачным поселкам. Не утомил я вас, товарищ Прохоров?

— Что там, рассказывайте, если охота.

— Охота! Вы ведь как на нас глядите? Враждебно: отбросы, мол… А я в люди все хотел выйти. Глядел, как иные живут: квартира в городе, дача у реки. Пластаешься у какого на даче, мысль покоя не дает: «А я что — хуже, обсевок в поле?»

— Такой дом пропил… Чем тебе не дача?

— Да, верно. До сей поры от него оторваться не могу.

— Дальше-то как, Звонарев? Все под гору? Видите, что ждет вас?

— Вижу. Затемнение не проходит. Отгоняю, а оно опять. Дерганый сделался. И руки, вот…

Он вытянул руки: пальцы дрожали.

— Да, скоро работать не сможете. Совсем!

— Подержусь еще.

— Какая стать — по частникам?

— Есть, есть стать. Тут работу в живом виде смотрят, И платят: ты — им, они — тебе. Что заработал.

— А пить-то, пить зачем?

— Теперь я это не знаю, Арсений Петрович. Не знаю, но собой овладеть нету силы.

«Вот сейчас я спрошу, каких лошадей он в лесу видел», — подумал Прохоров. Но Кошкарь не дал ему открыть рта, продолжал:

— Накатывает такое, Арсений Петрович: сам себе немил, унижен, обманут, никому не нужен. «Нет выхода», — в Московском метро надпись такую вешают. Как прочитаешь, мороз по коже. И пойдешь искать, с кем бы да что… И найдешь, и все как рукой… И размечтаешься. И думаешь: что же такое, почему никто не видит, на что я способен?.. Дали бы мне большую контору. Люблю руководить людьми.

Прохоров, сдерживая улыбку, проговорил:

— Эх вы, Санчо Панса! Зачем людей мучить? Занимайтесь своим делом. Дом-то весь как игрушка. Ум у вас сохранился рассудительный. Когда трезвый…

— Нет, сейчас я угнетен. Самое паршивое что? Когда перед работой выпить хочется. Мужик он, Илья Митрофанович, добрый. Как что сделаю для него и ежели еще понравится, покормит хорошо, не побрезгует со мной выпить и заплатит уместно. Уважительный человек! — Кошкарь вдруг загрустил, опустил глаза. — Баню я ему реставрирую. Сауну как есть сотворю. Что тут хитрого? Но вот камин не доверяет. Моей вере поджилки режет напрочь. Сомневается насчет камина. Думает, перебью врубелевские изразцы. Я нашел ему печурку на колесах — вся в изразцах. Плитки снять и камин облицевать. Не верит — побью. Наперед работы не дает ни глотка. А я не могу, чтобы не глотнуть. Вот в чем противоречие. А глотнул бы и сделал.

— Возьмите и осильте себя.

— Легко сказать. Что с нами поделаешь?

— Сказать, что бы я с вами сделал? Я загреб бы вас всех — и на остров. Строили бы завод, мастерские, жилье. Работали бы и жили своей республикой. Зачем тогда вам контора? Сами бы управляли и кормили себя. Тут уж не на кого надеяться.

— А отпуск будет? — практично спросил Кошкарь. Видно, проект Прохорова ему понравился.

— Для семейных. А вам он зачем?

— А что, я согласен, — неожиданно бодро отозвался Кошкарь. — Я понял, жизнь не оставит мне ничего. А я — человек…

— Интересно, интересно, — услышали они голос хозяина. До него дошел курьезный разговор собеседников. — Товарищ капитан, заходите. У меня тоже кое-какие мыслишки есть.

— Спасибо. Вот только закончим, — ответил Прохоров и тотчас с вопросом к Кошкарю насчет лошадей, которых тот встречал в лесу. Когда? Сколько? Кто был с ними? И, увидев, как Кошкарь смешался, растерялся даже, Прохоров вмиг подумал, что у него вот, у Кошкаря, разгадка всей конокрадской истории. Стоит только добиться, чтобы он рассказал все.

— Коней украли? И хороших? — заинтересовался хозяин, но капитан попросил дать им возможность закончить беседу. Тот извинился и ушел. А Кошкарь наморщил лоб, и взгляд его, устремленный куда-то в сад, остановился на крайней кривой яблоне, будто он увидел на ней что-то необычное. А яблоня была стара, разлаписта. Один из ее скелетных сучьев отошел далеко в сторону. Среди негустой листвы виднелась завязь, торчали засохшие веточки.

— В прошлом году. Грибы пошли, — вспоминал Кошкарь. — Но орехов еще не было, нет. Я тогда болел, а как выздоровел, так и пошел. Тошно было. А лошадей — трех — гнали мальцы. На передней каурой, да, каурой, была узда, другие не обузданы… Вот все…

Прохоров разочарованно посмотрел на Федора. В прошлом году лошадей обнаружили случайно вертолетчики уже поздней осенью, когда выпал снег. Животные были больны и крайне истощены. Их прирезали.

— А ныне, ныне?

— Грибов еще нет, что в лесу делать?

«Что же Иволгин? Забыл или наврал? Или врет Кошкарь?» — думал Прохоров, поднимаясь в дом, чтобы попрощаться с хозяином. Тот провел его по коридору с широкими витражными окнами, будто сквозь нереальный, расцвеченный попусту отрезок мира. В кабинете, отделанном дубом, стоял старый клавесин, на стене кларнет, рожок, балалайка и еще какой-то музыкальный инструмент — то ли кантеле, то ли гусли. Шкаф с нескладно-огромными книгами, наверно, ноты. А в углу настоящая звонница в виде собора Василия Блаженного. Прохоров с ходу насчитал семь колокольцев необычного, художественного литья.

Хозяин подошел к звоннице, разобрал свисающие ниточки, ударил в один колоколец, в другой и вот обозначилась мелодия, какой Прохоров никогда не слышал.

— Федор плачет, когда слушает.

— Себя оплакивает.

— А почему, Арсений Петрович? Вы задумывались хоть раз? К вам человек попадает уже с душевным тленом. Где, когда он пристал к нему, этот тлен? Почему? Кто виноват?

— Сам, распустился. Ответственность утратил. Перед собой. Перед ближними. Перед всеми! — Колокольная мелодия раздражала Прохорова, выматывала душу. Звуки падали редко, один по одному, упрямо вычерчивая след.

— Не трогает? — Хозяин значительно повернулся к нему.

— Что-то не укладывается. — Прохорову не хотелось признаться, что музыка не бередит его сердце.

— Жаль, жаль… — Илья Митрофанович, кажется, с усилием отошел от звонницы, неохотно размотал с длинных пальцев ниточки.

А Прохоров все думал о лошадях и Кошкаре. Значит, заброшенные деревни с еще пригодными конюшнями. Подростки уезжают из дома как бы в дальний какой-нибудь маршрут. А на самом деле угоняют лошадей, живут в лесах, как братья-разбойники. Воруют пропитание, дичают. Осенью возвращаются, побросав животин. Нет, что-то слишком стройно для рабочей версии. Как бы там ни было, а зацепки Кошкарь подсказал.

По пути Прохоров остановился у дома Иволгина. Как тут все вокруг запущено, замусорено, загажено! «Вот вам и отношение человека к жилищу своему, к земле». Иволгин вышел без протеза, с костылем. Левая штанина свисала до земли. Лицо его с толстыми щеками было заспано, помято.

— Спасибо вам, Иволгин, — сказал Прохоров, оглядывая двор. — От Звонарева я кое-что получил. Закурим! Где бы тут присесть?

— Сей миг! — Костыль застучал по сеням, удаляясь. Вскоре хозяин принес две табуретки. Капитан подхватил их, поставил возле полусгнившего крыльца. Подождал, пока тот усядется, подал сигареты. Закурил, стал раздумывать вслух, почему же вот он, бывший воин, гордость, слава нашего общества, так опустился, вышел из кадра.

— Кто-нибудь интересуется, как ты живешь? — спросил капитан озадаченного Иволгина.

— Кому интересно?

— Ну, собес или кто там еще.

— Собес мне пенсию дает. А так раньше в школу приглашали по праздникам. А теперь… Что-то забыли.

— Забыли… Растерял ты, что было в твоем славном прошлом, а нового не приобрел.

— Ладно, капитан. За человека считаете, и то хорошо, — после тяжелого молчания проговорил Иволгин. И ближе к себе поставил костыль, прижал вроде последнюю надежду. — Вам-то чем еще помочь? Может, сгожусь, старый разведчик?

— Сгодишься. — И рассказал ему о своей версии. — Так что если придется услышать о дальних походах ребят, скажем, группы из трех-четырех человек, то запомни.

— Значит, свои робинзоны?

— Робинзоны для них слишком высоко. Слишком!

По деревне прошел автобус, небольшой, с облезшей покраской. Он был полон ребят.

— Кто бы это мог быть? — заинтересовался капитан. — Такая развалюха шляется по дорогам, да еще с ребятней? — недоумевал и сердился он, готовый пуститься вслед за колымагой.

Иволгин успокоил его: из пионерского лагеря. Ребята приезжают к дирижеру на спевку.