Грохот механического цеха со скрежетом вырвался из окна, он хотел повергнуть в прах целый мир, содрать листву с деревьев, разрушить до основания стены, порвать все на свете барабанные перепонки. А вот далеко ли он докатился, не знаю. До облаков-то уж точно нет, до середины леса точно нет, до сердцевины семян и птичьих яиц и подавно нет. Да, может, он уже в конце соседней улицы поджал хвост, словно трусливая дворняга, присмирел, шагнул еще раз-другой и — протянул ноги. Но к нам в контору он все-таки дотянулся, однако, в предчувствии близкой смерти, был уже тише воды ниже травы.

Словом, нам он не помешал, и мы как сидели, так и сидели за солидными своими столами, солидные мужчины в солидных черных костюмах, и в головах у нас были одни только зубчатые передачи, трансмиссии, коэффициенты трения, синусы, моменты вращения, отклонения углов, валентность и атомный вес.

И тут негромко взвизгнула дверная ручка. «Кажется, я просил, чтобы никто…» — возвысил было голос директор и вдруг осекся, а у всех у нас, техников, инженеров, мастеров, главных механиков, машинистов, диспетчеров, перехватило дыхание. На пороге стоял старик с большой белой бородой, в маково-красной рубашке, кроваво-красном фраке, помидорно-красных штанах, а на ногах у него были вороново-черные сапоги, на голове — вороново-черная шляпа.

Белобородого старика не смутили ни голос директора, ни ошеломленная тишина, он даже не замешкался в дверях и решительно, ни на кого вокруг не оглядываясь, подошел прямо ко мне.

— Вас ждут, — сказал он, и его вороново-черные сапоги будто вросли в землю, а вороново-черная шляпа покачивалась высоко надо мной нелепым сорочьим гнездом.

— Кто меня ждет и с какой стати, и разве вы не видите, что я очень занят?! — закричал я обороняясь, потому что клоунски красный и дьявольски черный страх уже захватил меня в свои лапы, мне стало страшно и почему-то тревожно; я чувствовал, эти две дюжины глаз вокруг могли бы меня спасти, защитить, но они уже обвиняли, но они смотрели враждебно, но они гнали меня, говорили: ступай!

— Цветок, — сказал красно-черный старец, — ваш цветок.

И забулькали, забулькали сдержанные смешки, зашелестел двусмысленный шепоток: ах, ну как же, ну как же, цветок… мое лицо стало красным, как фрак, красным, как штаны, красным, как рубаха.

— Какой там еще цветок, я не знаю никакого цветка, — прошипел я сквозь зубы, а в мозгу между тем все завертелось: кружились в плясе зубчатые передачи, шаркали ножкой моменты вращения, а коэффициенты трения, словно музыкант скрипку, прижали к плечу трансмиссии.

Ох, головы в черном.

Старик, будто не заметив беспомощной моей задиристости, ответил:

— Цветок вас ждет там, на лесной поляне.

И, сказав так, попятился к двери и уже было вышел, но его остановил еще неслышный, но уже готовый вырваться хохот; вороново-черными своими глазами старик обвел всю компанию, и холодом дохнуло в комнате, и сразу застыло веселье, мои коллеги заиндевело нахохлились и не шевельнулись, пока он не ушел.

Но уж тут так и грянули, так и ухнули, зазвенели и забренчали «ха-ха-ха», «хи-хи-хи», в меня тыкались указующие пальцы, вперились ехидные взгляды, щерились челюсти с мостами и без мостов, губы-«а», губы-«о», губы-сливы и губы-гусеницы…

Я тихо встал, — какой бал, какой пляс в голове! — на насмешников я не сердился. Да и что уж сердиться, как же сердиться, когда сам я почти что верил: на лесной поляне меня ждет цветок. Я вышел на заводской двор и теперь окончательно поверил в существование цветка — ведь грохот и здесь не посмел коснуться меня, он проскользнул где-то над моей головой, рванулся было к спине, но тут же, разделясь на два потока, бережно обминул мои плечи, даже под ноги мне броситься не решился.

Сомнений не оставалось: цветок меня ждет!

Ну, конечно, вот и собачий лай на окраине города не достигает моих ушей, я вижу лишь разверстые собачьи пасти, оскалы острых зубов — но лай, словно камень, падает наземь за несколько метров до меня…

Я уже бежал, бежал со всех ног.

В лесу стеклянный колпак тишины с легким хрустом слетел с меня, даже кожей услышал я птичьи трели, шорох листвы.

В самом деле: на поляне меня нетерпеливо ждал белый цветок. Он весь дрожал.

— Мне холодно, — прошептал цветок, — помоги!

Я опустился возле него на корточки, бережно обнял ладонями его чашечку.

— Мне холодно, — повторил цветок.

— Сейчас я подышу на тебя, — пробормотал я; как же еще мог я согреть его?

— Мне нужно солнце, солнце, — взмолился цветок.

— Но вот же солнце, в самом зените. Оно светит прямо на тебя, — отвечал я.

— Замерзаю, — жалобно простонал цветок.

— Не в моих силах помочь тебе, — проговорил я горько, но цветок не дал мне закончить фразу:

— Нет, ты можешь, можешь! Нынче ведь понедельник, и то́ солнце, что сейчас над нами, — понедельничное солнце. Но ты дай мне еще одно солнце, то, что для вторника. Дай мне его!

Я хотел объяснить, что не обладаю подобным могуществом, но, оглянувшись на деревья и травы, понял, что не вправе сказать такое: деревья и травы все ко мне изогнулись, в самих изгибах их спин были ободрение и вера.

— Ну хорошо, — сказал я цветку, — я дам тебе солнце вторника.

И едва я произнес эти слова, на востоке показалась кроваво-красная голова вторничного солнца, оно щурилось, колебалось как будто, а потом, словно отпущенный воздушный шар, стало подыматься все выше в разреженном воздухе.

Лепестки моего цветка росли на глазах, их цвет стал желтым — цветом примулы.

— Вот видишь, видишь, как потеплело! — прошептал цветок и даже улыбнулся мне мимолетно; однако и в ярком сиянии двух солнц он продолжал дрожать.

— О, пожалуйста, солнце среды! Дай мне и третье солнце! — с мольбою воскликнул цветок.

Я просительно вскинул к небу руки — пусть, пусть придет к нам солнце среды! — и тотчас устремился к зениту третий, яростно красный, пузырь.

Три солнца сияли в небе, тройной силы свет вибрировал среди деревьев, благостное тепло баюкало землю, оно приняло нас на свою спину, словно ласковое море с густой от соли водой; мы плыли, покачивались, вздымались, лепестки моего цветка налились живыми соками, его темно-синяя, как море, улыбка проникла в меня до костей, озарила траву и деревья, вокруг засияли ветви кустов.

— Солнца, солнца, еще солнца! — радостно, громко крикнул цветок и засмеялся; и тотчас по моему знаку крылатым чудо-конем взлетело ввысь и четверговое солнце, нам было несказанно хорошо от тепла и света, пропитавшаяся светом земля лучилась теплом, в блаженном забытьи покачивали свои стволы деревья, свет проникал до самых микроскопических их корешков.

Мой цветок стал величиною с тюльпан, словно роскошный драгоценный камень, он отливал голубым, он сиял так же ярко, как сияли в небе четыре солнца.

— Пусть же и пятничное солнце станет твоим! — само собой вырвалось у меня. — Ну же, выходи, пятничное солнце!

И вот оно взошло, золотисто-величественное, теперь свет стал весомым, жара давила, налегала на нас непомерным грузом, вокруг меня слышалось прерывистое, исполненное неги дыхание деревьев. В сиянии пяти солнц мой цветок стал тускло-красным, стал похотливо дразнящим, он покачивался перед моим лицом, залитым потом, в его красноте проступало горделивое торжество — пять солнц на небе, пять шаров расплавленного золота.

— Хочу и субботнее! — закричал цветок, и я, не отдавая себе отчета в том, что делаю, повторил за ним вслед:

— И субботнее!

Субботнее солнце подымалось с одышкой, оно тяжело карабкалось к зениту в раскаленном ливне света, глаза едва терпели слепящий ножевой его блеск, несусветная жара пригибала к земле, стволы деревьев скрипели в жарких объятиях, все мы едва дышали. Я приник к земле лицом, вокруг разлился багряный свет, я знал, мой цветок стал багровым, он был уже выше меня, я видел, как в его зеленом стебле толщиной в руку переливались соки, он прохрипел что-то невнятное, и я, прижатый к земле, почти задушенный, тем не менее понял, чего он желает, я поднял руку, даже не поднял, а лишь чуть-чуть шевельнул ею, но этого оказалось достаточно: воскресное солнце уже подымалось в небо, ко всем остальным. Теперь сияние стало звучащим, оно гудело, бурлило, воздух стал густой и тягучий, как ртуть, я чувствовал, что жар вот-вот втянет меня, расплавит в себе, я обеими ладонями зажал глаза; возможно, меня уже и нет в живых, думал я, возможно, весь мир превратился в густую гомогенную лаву, в этой лаве плыву и я, мои клетки постепенно удаляются друг от друга, вскользь касаются таких же разъединившихся клеток растений, рыб, птиц и плывут дальше, расщепляясь на атомы, ведут нескончаемый хоровод, кружат и с атомами моего цветка, атомами камней, земли, заводских труб, детских игрушек, о, семь солнц в небе!

— Держу пари, ты сейчас черный, — простонал я, обращаясь к цветку, и тут вдруг по моей спине прошел холодок, я почувствовал, как оседают на меня прохладные капельки тумана, я приподнял голову, был на мгновение ослеплен красным свечением — и все кончилось: я увидел лишь красные краешки семи солнц, семью камнями они рухнули за горизонт, и меня объяла тьма. Все стало черно, черно, как черный цветок.

По коже заскользил, засновал холод, он добирался уже до самого нутра.

— Где ты, — закричал я, — где ты?

Ответа не было, мой цветок молчал.

Медленно, осторожно я начал ощупывать землю вокруг себя, я искал цветок, но его не было, только трава да камешки, камешки да трава. Я ползал по поляне все быстрее, уже не заботясь о том, что могу поломать цветок, если он попадется мне на пути: лишь бы коснуться его стебля, пусть сломленного, лепестков, пусть помятых, лишь бы знать, что он существует, мой цветок.

Но я не нашел его. И вдруг в голове блеснуло: о господи, ведь шесть дней будет тьма, шесть дней в небо не подымется ни одно солнце! Я кинулся бежать, полагая, что бегу к дому, но мои ноги запутывались в траве, ветви хлестали меня по лицу, я спотыкался о корневища, налетал на стволы деревьев. Я метался по темному лесу, то и дело падая ниц, я совсем обессилел, на несколько коротких мгновений меня сломил сон, и было по-прежнему темно, и я не знал в этой тьме, вторник сейчас или пятница, утро или ночь, я бормотал что-то, кричал, может быть, даже плакал. Тьма, тьма, тьма. Я совсем уже верил, что умираю; потеряв всякую надежду, промерзнув насквозь, я лежал на мертвенно-стылой земле, надо мной проносились тени сов, чешуя пресмыкающихся скользила по моей коже.

О, семь солнц в небе, жар огнедышащей лавы, черный, черный цветок!

Потом, когда я почувствовал, что сил уже не осталось, край неба вдруг стал чуть заметно светлеть, на сером отчетливо проступили черные стволы деревьев. Рассветало.

Я бегом бросился к городу, я услышал грохот заводских цехов, страх и счастье охватили меня.

— Простите меня, — сказал я моим коллегам, — простите меня за шесть дней тьмы.

Они смотрели удивленно, высоко подняв брови.

— Шесть дней тьмы? О чем ты?

Я прижался спиною к стене. Они не заметили, что на небе светило семь солнц, они не заметили, что шесть дней царила тьма! Я вжимался спиною в стену.