Не знаю, когда еще мне приходилось видеть такое множество мрачных лиц, как в то утро в гримерной Иглановой. Председательствовал на этом собрании руководства труппы мистер Глисон из управления полиции, отсутствовали только Игланова и Луи, которые еще не прибыли. Но остальные были здесь, включая Майлса Саттона, выглядевшего так, словно он не спал целую неделю — глаза его остекленели от усталости, Джеда Уилбура, хрустевшего костяшками пальцев так, что я подумал, что сойду с ума, мистера Уошберна в прекрасном летнем костюме и Алешу, выглядевшего вполне отдохнувшим, а также режиссера-постановщика и прочих важных лиц. Все толпились в тесной комнате, пока детектив Глисон любезно демонстрировал нам весь блеск своего ума.

— Так где эти двое — Игла, как ее там, и Жираф?

«Игла и Жираф… недурно сказано», — подумал я, поставив ему «отлично» за остроумие.

— Они скоро будут здесь, — успокаивал мистер Уошберн. — В конце концов, сейчас для них еще слишком рано.

— Рано! — фыркнул Глисон. — Неплохой способ делать бизнес!

— Это искусство, а не бизнес, — мягко заметил Алеша.

Глисон подозрительно покосился на него.

— Как вас зовут, скажите еще раз?

— Алексей Петрович Рудин.

— Вы — русский?

— По происхождению.

Детектив хмурым взглядом продемонстрировал свою неприязнь к иностранцам, но никак не прокомментировал его слова. Он добился, чтобы мы оказались там, где ему хотелось, но тем не менее мы были крепкими орешками и могли поставить его на место, окажись он слишком резв. Я был уверен, что мистер Уошберн постоянно на связи с мэрией.

— Ну, давайте начнем без них. Во-первых, я думаю, всем вам следует знать, что совершено убийство. — Он заглянул в клочок бумаги, который держал в руках. — Вчера вечером в половине одиннадцатого Элла Саттон погибла в результате падения с высоты. Трос, который удерживал ее на высоте тридцати восьми футов над сценой, был поврежден каким-то лицом — или лицами — пока неизвестными следствию. Это случилось в промежуток времени от половины десятого до десяти часов вечера… Кстати, мы нашли то, что можно считать орудием убийства: это ножницы, которые в настоящее время исследуют на отпечатки пальцев и следы металла, соответствующих металлу троса.

Он сделал паузу и окинул нас пронизывающим взглядом, словно надеялся, что убийца забьется в истерике и во всем сознается. Вместо того я чуть не разрыдался, вспомнив о тех проклятых ножницах и том, как я с ними обошелся. Мне пришлось пережить несколько неприятных минут.

— Теперь я буду с вами откровенен, — продолжил Глисон, когда, видимо, понял, что ничего подобного не произойдет. — Мы могли бы по тем или иным причинам прекратить ваши выступления на время расследования, но потом решили позволить вам выступать по плану, а мы в это время сможем продолжить расследование. Поверьте мне, когда я говорю, что это было бы для вас наилучшим выходом.

Я повернулся к мистеру Уошберну, близкому другу королей и мэров, но у него был совершенно отсутствующий вид.

— Хотя хотел бы вас предупредить, что никто не должен без уведомления исчезать с места преступления в течение этих недель — или более продолжительного срока, если к тому моменту расследование не будет завершено… хотя я думаю, что к тому времени мы справимся, — угрожающе добавил он, посмотрев, могу поклясться, прямо на меня, словно на самом деле уже обнаружил мои отпечатки на том, что теперь называлось «орудием убийства».

Я почувствовал слабость в ногах и легкое головокружение. Любовь и возможное обвинение в убийстве требуют полного желудка… или, по крайней мере, чашки кофе.

— Если быть откровенным, — продолжал Глисон, явно стараясь выглядеть свойским парнем, — представляется весьма вероятным, что убийство совершено каким-то человеком, тесно связанным с театром, кем-то, кто прекрасно знал о новом балете и испытывал вражду и зависть к мисс Саттон.

«Браво, — сказал я про себя. — Глисон, вы знаете свое дело».

В душе я проклинал его; по известным причинам мне очень хотелось, чтобы убийца остался ненайденным. Саттон — не такая уж потеря; кроме того, за время боев на Окинаве я порядком огрубел (меня ранило в первый же день, пуля попала в левую ягодицу… Нет, я не убегал, просто, клянусь Богом, пуля ударила рикошетом, и меня вынесли с поля боя, истекающего кровью).

А Глисон продолжал:

— Я хочу допросить всех и каждого, начать прямо сейчас и поговорить со всей труппой, включая рабочих сцены. Короче говоря, с каждым, кто находился за кулисами, — он развернул длинный список фамилий. — Вот список тех, с кем я хочу поговорить. Нельзя ли вывесить его на всеобщее обозрение?

Мистер Уошберн обещал это сделать, взял список, передал его режиссеру-постановщику и попросил того вывесить список на доске объявлений.

Когда тот вернулся, вместе с ним появились Игланова и Луи. Игланова весьма внушительно выглядела в черном траурном платье с кружевами и белой шляпке с перьями, Луи был в широких спортивных брюках и тенниске, подобно молодому человеку с рекламы «Играете ли вы в теннис?», на которого был немного похож.

— Простите, пожалуйста, — сказала Игланова, глядя на инспектора в упор. — Вы из полиции? Моя фамилия — Игланова… Это моя гримерная, — добавила она, явно намекая, что нам пора убираться отсюда ко всем чертям.

— Рад с вами познакомиться, — сказал Глисон, на которого она явно произвела впечатление.

— А меня зовут Луи Жиро, — с большим достоинством представился Луи, но это не сработало: Глисон был слишком занят тем, что объяснял сложившуюся ситуацию Иглановой. Та, как вкрадчиво ступающая львица, осторожно подталкивала его к двери. Через несколько минут нас всех оттуда выставили, и Глисон расположился в кабинете на втором этаже, чтобы начать допросы.

Первым, что совершенно естественно, оказался Майлс Саттон. Я заметил, что стою в списке седьмым. Счастливая семерка?

Уже на улице я догнал мистера Уошберна, мы оба вышли, чтобы купить дневные выпуски газет.

— Хочу вам кое-что сказать, — начал я.

— Я настроен выслушивать только хорошие новости, — предупредил мистер Уошберн. — На меня свалилось столько несчастий, что их хватит на всю оставшуюся и, что весьма вероятно, очень короткую жизнь. У меня слабое сердце.

— Сэр, мне очень больно это слышать, но, думаю, вам следует кое-что знать про эти ножницы.

— Какие ножницы?

— Которые полиция считает орудием убийства.

— Ну и что вы хотите о них сказать?

— Так получилось, что я их нашел вчерашним вечером в корзине для мусора в комнате Иглановой.

— А зачем они там оказались? — Мистер Уошберн погрузился в чтение «Джорнэл Америкэн»: материалы про нас еще не сошли с первой страницы.

— Кто-то их туда принес.

— Весьма вероятно… Интересно, почему всегда неправильно пишут фамилию Иглановой? Если верить этой статье, все это коммунистический заговор.

— Мистер Уошберн, я взял эти ножницы… вынул их из корзины, вынес из гримерной и положил на крышку ящика с инструментами, стоящего за кулисами.

— Весьма разумно. Вы просто не поверите, какой счет нам выставляют каждый месяц за инструменты… особенно когда они теряются. Кстати, бухгалтер говорит, что все билеты до последнего вечера включительно распроданы. Вам следовало бы позаботиться, чтобы это попало в завтрашние газеты.

— Да, сэр, но я…

— Вы знаете, все может оказаться не так ужасно… Конечно, я хочу сказать, что все это ужасно и только один Бог знает, где найти приму на следующий сезон… Зато «Затмение» попадет в число ведущих постановок. Каждый захочет посмотреть балет — отсюда и до Сан-Франциско.

Я обнаружил, что мистер Уошберн слишком практичен даже для такого старомодного оппортуниста, как я.

— Может быть, Игланова согласится выступить с труппой и в будущем году? — предположил я, забыв на миг про угрожавшую мне самому опасность.

— Нет, она собирается уходить, и нам придется с этим согласиться, — вздохнул мистер Уошберн, разворачивая «Уорлд Телеграм энд Сан». Слова его звучали так, будто уход Иглановой вызван ее собственным желанием, а не его решением.

— Я слышал, Маркова заключила контракт с новой труппой.

— Да, это верно… но она слишком дорого стоит.

— И то же самое можно сказать о Тумановой, Алонзо, Даниловой и Фонтейн, — сказал я, повторяя слова Джейн.

— А вот редакционная статья в «Телеграм», — мрачно буркнул мистер Уошберн. — Они хотят знать, коммунист ли Уилбур.

— Я про это совершенно забыл, — искренне сознался я.

— Ну а я не забыл. Из комитета ветеранов позвонили и сказали, что сегодня пикеты будут возобновлены и у них готовы новые транспаранты, на которых нас именуют труппой убийц.

— Это просто смешно!

— Я в этом не уверен, — пробурчал мистер Уошберн, изучая помещенные в «Пост» изумительные своей сексуальностью фотографии Эллы Саттон. Там не было никакого упоминания о красной угрозе.

— Уилбур встревожен?

— Кажется, да. Я собирался с ним поговорить. Ну вот, смотрите, — он протянул мне газету.

Возле входной двери выставили полицейского в штатском; он подозрительно взглянул на нас, когда мы входили.

— Просто какой-то укрепленный лагерь! — воскликнул мой хозяин с большим удовольствием, чем это сделал бы при мысли о сложившейся ситуации я. Теперь мы поменялись с ним ролями: меня тревожило расследование и его освещение в прессе, тогда как он предавался мечтаниям о будущих успехах в предстоящем турне, когда зрители будут толпами валить на «убийственный» балет.

— Кстати, — поинтересовался я, — кто будет танцевать главную партию в «Затмении» сегодня вечером? Вам следует заранее мне это сообщить… Вы же понимаете, я должен подготовить отчеты для завтрашних утренних газет.

— Господи! Где Уилбур?

Услышав этот стон, режиссер-постановщик отправился разыскивать осаждаемого со всех сторон хореографа.

— Как вы смотрите на то, чтобы эту партию исполнила Джейн Гарден? Мне говорили, она неплохо танцует, — сказал я, осторожно рекламируя собственную команду.

— Это его дело… в конце концов, у нас три солистки.

— Думаю, она могла бы неплохо показать себя… — и тут же сменив тон, я продолжал: — Так насчет ножниц, что я нашел в комнате Иглановой…

— А что, собственно, с ними такого?

Пришлось повторить все снова, и я второй раз за последние пять минут увидел, что он очень взволнован.

— Следует ли мне рассказывать полиции, где я нашел ножницы, или подождать, пока инспектор арестует меня за убийство, обнаружив мои отпечатки на орудии убийства.

Мистер Уошберн выглядел точно так, как должен выглядеть человек, наткнувшийся на холодные рога самой большой и трудной проблемы по эту сторону от зоопарка. Нет нужды говорить, что, выбирая, жертвовать своей прима-балериной или временным агентом по связи с прессой, он, конечно, выберет агента. Я был уверен, что он именно так и поступит и предложит вашего покорного слугу в качестве жертвы Правосудия — этой слепой тетки с мечом.

— Питер, вы могли бы для меня кое-что сделать, — пропел он таким голосом, каким обычно импресарио разговаривают с миллионерами.

— Все, что прикажете, сэр, — совершенно искренне заявил я, глядя на него честными собачьими глазами. Едва ли он подозревал, что я обдумывал, с какой стороны приступить к шантажу. В моей не слишком светлой голове родилась блестящая мысль, которая, если удастся ее реализовать, сделает меня по-настоящему счастливым. Ну а если нет… Я всегда смогу пройти какой-нибудь тест на детекторе лжи и доказать, что я не помогал Элле Саттон перейти в лучший мир.

— Сынок, не говорите ничего. По крайней мере до тех пор, пока не кончится сезон… осталась всего неделя. Вот все, о чем я хотел бы вас попросить. Уверен, вами они особенно заниматься не станут… Тут я абсолютно уверен. У вас не было никакого мотива. Вы ее даже не знали. А кроме того… ну, я пользуюсь в городе некоторым влиянием, вы же знаете. Поверьте, когда я говорю, что нет причин для беспокойства.

— Если вы так считаете, мистер Уошберн, я ничего не скажу полиции.

Я тут попросил, чтобы Джейн Гарден предоставили ведущую партию в «Затмении», и она ее получила! Предательство должно оплачиваться!

— Думаю, она вполне справится, — сказал несколько минут спустя Уилбур, когда ему посоветовали таким образом перераспределить роли. — По крайней мере, частично она роль уже знает. Я бы, пожалуй, предпочел брюнетку, но…

— Гарден вполне справится, — кивнул мистер Уошберн. — Однако неплохо бы еще порепетировать с ней и Луи.

— Я позвоню, — подхватился я.

Сначала она не поверила, но потом, когда поняла, была просто вне себя от счастья. Мне пришло в голову, что нынче ночью мы неплохо проведем время. «Пожалуй, здорово будет смотреться шампанское в постели», — решил я, когда повесил трубку.

Моя вторая официальная беседа с инспектором прошла достаточно гладко.

— Сколько вам лет?

— Двадцать восемь.

— Где родились?

— В Хартфорде, штат Коннектикут.

— Вы служили?

— Три с половиной года. Армия, Тихий океан.

— Чем занимались после службы в армии?

— Вернулся в колледж… окончил Гарвард.

— Гарвард?

— Да, Гарвард, — мы посмотрели друг на друга.

— И что делали потом?

— Был помощником театрального критика в газете «Глоуб», последний год работаю самостоятельно — занимаюсь отношениями с общественностью и прессой.

— Понимаю. Как давно вы знаете, ну, вы понимаете… покойную?

— Кого?

— Миссис Саттон… А кого, по-вашему, я имел в виду? Мэра Нью-Йорка?

— Простите, мистер Глисон, я вас не понял.

О, я был в прекрасной форме и совал голову прямо в петлю, но черт бы все побрал: сегодня ночью будет шампанское.

— Я впервые увидел миссис Саттон в тот день, когда пришел на работу в балет: вчера.

— В каком качестве вы пришли в балет?

— В качестве специального консультанта по связи с прессой. Именно так сказано в том документе, что лежит перед вами.

— Вы надо мной издеваетесь?

— Ни в коем случае, — я постарался прикинуться обиженным.

— Насколько хорошо вы знали миссис Саттон?

— Я встретил ее только вчера.

— Следовательно, вам не доводилось встречаться с нею помимо работы?

— Не часто.

— Не часто?

— Точнее, никогда.

— Ну так все же никогда или не часто?

— Никогда… я хотел сказать… может быть, раньше на каких-нибудь приемах мне случайно приходилось с ней встречаться… вот все, что я имел в виду.

— Если бы вы рассказали о том, что имели в виду в первый раз, это могло бы помочь.

— Я попытаюсь.

— Вы знаете ее врагов?

— И да и нет.

— Так да или нет, мистер Саржент?

— Нет… не то чтобы я их знал. С другой стороны, ее никто не любил.

— А почему?

— Мне говорили, что с ней очень трудно работать и она плохо относилась к остальным членам труппы, особенно к девушкам. Она собиралась стать прима-балериной после ухода Иглановой.

— Понимаю. А что, Игланова собиралась уходить?

— А как вы думаете, что ей делать после тридцати лет в балете?

— Я же не в балете.

— Ну, мистер Глисон, я тоже не в балете. Я понимаю в этом так же мало, как и вы.

Глисон подозрительно посмотрел на меня, но я был в чрезвычайно приподнятом настроении, так как думал о том, как управлюсь с Уошберном.

— Был ли их брак с Майлсом Саттоном счастливым?

— Думаю, об этом следует спросить его, я с ним никогда не общался.

— Понимаю, — Глисон побагровел, я видел, что доставил удовольствие его секретарше, бледной молодой девушке, стенографировавшей нашу беседу.

— Ну так вот, скажите… Где вы были вчера днем во время генеральной репетиции?

— Главным образом за кулисами.

— Заметили что-нибудь необычное?

— Что вы имеете в виду?

— Ну… впрочем, неважно. Что вы делали после генеральной репетиции?

— Я вышел перекусить, потом обзвонил несколько газет по поводу Уилбура. А потом примерно в пять тридцать вернулся в театр.

— И когда ушли?

— Я не уходил до момента убийства.

— Кого вы видели, когда вернулись в пять тридцать, кто был за кулисами?

— Думаю, почти все: мистер Уошберн, Игланова, Жиро, Рудин… нет, его там не было до шести. Знаете, я сейчас подумал, что не было и Майлса Саттона…

— Это обычная практика — всем торчать в театре перед спектаклем?

— Не знаю… но в тот вечер была премьера.

— А Игланова тоже танцевала в премьере?

— Нет, но она часто проводит в театре весь день, как и Жиро. Он даже спит в театре.

— Кстати, вы случайно не знаете, кто исполняет партию Саттон сегодня вечером?

Я замолчал, почувствовав себя виноватым; я готов был удавить самого себя, но ничего не поделаешь.

— Джейн Гарден… одна из молодых солисток.

Тут я заметил, что связи между нами он не видит… по крайней мере до тех пор, пока все допросы не будут аккуратно перепечатаны и не обнаружат моих отпечатков на ножницах. Вот тогда он решит, что я перерезал трос, чтобы Джейн могла танцевать главную партию в «Затмении».

Он задал мне еще несколько вопросов, на которые я довольно легко ответил, а потом разрешил уйти, очень довольный, что я оказался последним из тех, кого ему пришлось допрашивать, по крайней мере на сегодня.

Мне всегда не слишком нравились полицейские, хотя до сегодняшнего дня почти не приходилось иметь с ними дела, если не считать мелких дорожных нарушений. Я полагал, что государство просто предоставило возможность безобразничать и небольшой кучке ненормальных обезьян с садистскими наклонностями, что буквально заставляло закипать мою кровь. Конечно, добропорядочные граждане могут сказать, что, чтобы навести порядок среди обезьян, использование обезьян необходимо. Вот только вызывают сожаление вопли тех же — самых добропорядочных граждан, когда им приходится сталкиваться с законом, их избивают в тюрьмах и вообще рукоприкладствуют или обвиняют в вымышленных или реальных преступлениях. В эти минуты, видимо, каждый принимает решение посчитаться с этими служителями закона, выйдя на свободу. Но в данный момент передо мной эта проблема не стояла.

Джейн я обнаружил внизу, уже одетую для репетиции. Я ее крепко расцеловал, а дав понять, кто стал главным виновником того, что она получила главную партию в «Затмении», был вознагражден еще одним поцелуем. Она спросила меня, как идет расследование.

— Допрашивают всех, — сообщил я. — Со мной уже закончили. Лучше посмотри список на доске объявлений и выясни, на когда тебе назначено.

Мы посмотрели вместе и обнаружили, что ее вызывают на шесть часов.

— А что он хочет знать?

— Все как обычно. Где я был, когда это случилось, кто еще был поблизости, какие ходят слухи.

— И что ты им сказал?

— Не так уж много… по крайней мере о слухах. Это его работа — собирать слухи.

— Я тоже так думаю.

Появились Уилбур и Луи, оба в репетиционных костюмах.

— Пойдемте, Джейн, — сказал Луи. — Нам нужно работать. — И подмигнул мне. — Как дела, малыш?

Я обозвал его грубо, но точно, и отправился обзванивать газеты в связи с предстоящим дебютом Джейн в главной роли. Эта новость не появится до завтрашнего дня, зато можно попробовать заполучить парочку критиков, чтобы те написали о ней в следующих вечерних выпусках. Нет нужды говорить, что мы собирались давать «Затмение» каждый день, пока не кончится сезон.

Покончив со звонками и договорившись с ассистентом режиссера, чтобы тот разослал в газеты фотографии Джейн, я собрался где-нибудь поесть. От голода и духоты уже кружилась голова, и я был в таком состоянии, что чуть не наступил на Майлса Саттона, лежавшего ничком в коридоре, соединявшем кабинеты с гримерными.