Все явно ожидали, что вечером случится нечто экстраординарное.

За столом все старались держаться непринужденно. Ледбеттер рассказывал старые политические анекдоты, которые вызывали бодрый смех. Я сидел рядом с Уолтером Ленгдоном, и мы говорили о политике и журналистике.

— Похоже, — важно говорил я, — многих американских писателей захватила тема демагогии. Думаю, оттого, что ею слишком увлеклись у нас в стране.

— Вы имеете в виду, что ею занялись слишком яркие фигуры? — из всех собравшихся Ленгдон выглядел самым спокойным, по крайней мере внешне.

— Ну, пожалуй, да. Самым современным примером может служить Хью Лонг. Думаю, еще до конца столетия про него напишут сотни романов и пьес.

— По этой части солидно и основательно работает Пенн Уоррен, — заметил Ленгдон.

— Мне больше нравится книга Дос Пассоса, помните? «Первый номер».

Ленгдон кивнул.

— Читал. Думаю, я прочел все, что написано о Лонге.

— Мне говорили, что у него были большие шансы стать президентом.

— Многие думали, что это вполне может произойти, но уберег Господь. И с Божьей помощью его убили.

— «Низвергли в прах», как говорится.

Ленгдон удивленно покосился на меня и улыбнулся.

— Можно сказать и так.

— Это вполне соответствует вашему стилю, а скорее Шекспиру.

— И войдет в мою статью в «Авангарде».

— По-моему, вы собирались мне ее показать.

— В любое время. Завтра я заберу ее с собой. Там все готово, по крайней мере в первом варианте… Благодаря вашей копирке.

— Не стоит благодарности. А так всегда случается с тиранами?

— Нет, не всегда… если вообще случается.

— Думаю, нам следовало жить в лучшем мире.

Ленгдон кивнул, и глаза его неожиданно загорелись.

— Если бы только люди не сидели сложа руки, они могли бы избавить мир от страданий. Но они слабы и боятся лишить жизни врага человечества из страха умереть самим.

— Но вы бы рискнули своей жизнью?

— Да, — спокойно кивнул Ленгдон, — рискнул бы.

Когда ужин подошел к концу, мы по традиции перешли в гостиную, чтобы выпить кофе. Уинтерс все время пытался перехватить мой взгляд, чтобы уловить хоть какой-то знак, но я ничем ему не помогал. Я никуда не спешил. На этой стадии время играло мне на руку.

Я наблюдал за гостями и будущими свидетелями, когда подошел Роджер Помрой.

— Боюсь, прошлым вечером я вел себя несдержанно… Должно быть, выпил лишнего… И не вполне осознавал, что говорил.

— Все нормально, — успокоил я.

— Не могли бы вы сохранить все, что я сказал, в тайне? Вербена пришла в ярость от того, что я рассказал вам о контракте, который она устроила. Она боится, что вы про это напишете.

— Ни в коем случае! — дружески заверил я. — Я даже не думаю, что это выплывет на суде.

— На суде?

— Передайте ей, что я, собственно, не газетчик и здесь не для того, чтобы вынюхивать скандалы. Меня интересуют только убийства.

— О! — Помрой пристально посмотрел на меня. — Не подставляйте меня, ладно? Понимаете, дело с контрактом можно толковать по-разному. Там все вполне законно, но вы же знаете, какой поднимут шум типы вроде Дрю Пирсона, когда обнаружат, что друг оказал услугу другу.

Я подтвердил, что представляю, как это бывает. Он явно чувствовал себя очень неловко, но я не стал ничего обещать и удалился в сторону миссис Роудс. Та разливала кофе из серебряного кофейника, как делала это вчера, позавчера и многие годы подряд. Я присел рядом и заметил:

— Кофе очень крепкий.

Она с непроницаемым лицом смотрела вдаль.

— Хотите еще?

— Нет, спасибо, — при мысли о кофе меня передернуло. Весь день меня мутило от его вкуса: результат промывания желудка.

— Вы собираетесь и дальше заниматься этим делом? — миссис Роудс не смотрела на меня, рука ее играла серебряными щипцами для сахара.

— Я должен.

Прежде чем она успела заговорить, к нам подошла Камилла Помрой.

— Я просто потрясена! — голос ее срывался, глаза широко раскрылись. — Мистер Уинтерс только что сказал мне, что произошло на самом деле… Причем это были мои таблетки… Точнее, таблетки Роджера, только они лежали в моей сумочке. Кто-то вчера забрал весь флакон. Не иначе их и подсыпали вечером в ваш кофе. Хотя не знаю, как это можно было сделать, ведь кофе разливала только миссис Роудс…

Тут, словно испугавшись собственных слов, она затараторила:

— Хотя, слава Богу, вы уже в порядке. Третьей трагедии мы бы уже не выдержали.

— Ну ничего, у меня желудок крепкий.

— В самом деле? Знаете, мне всегда была неприятна мысль, что снотворное постоянно путается под руками, особенно такое сильное… Оно бы и слона свалило с ног. Думаю, это опасно.

— Опасно, — рассеянно повторила миссис Роудс.

Через всю комнату Элен подавала мне какие-то знаки. Я извинился и присоединился к ней за столиком для игры в триктрак.

— Ты действительно решил сыграть роль детектива? — спросила она, расставляя фишки.

— Думаю, да.

— Как интересно! Твои зеленые, я возьму себе белые.

— Как знак целомудрия?

— Не хами!

Мы играли, и я продолжал наблюдать за миссис Роудс, сидевшей в другом конце комнаты. Лицо ее оставалось непроницаемым, но руки нервно ощупывали окружающие предметы: серебряные приборы, чашки китайского фарфора, ожерелье на шее. Казалось, она хочет убедить себя, что мир вокруг — реальность, а не сон.

Ленгдон негромко беседовал с Ледбеттером явно на политические темы. Время от времени он посматривал поверх голов на меня. Если парень и нервничал, то не подавал виду. Вербена Прюитт возвышалась как колосс между Помроями, которые громко переговаривались через нее, обсуждая возвращение в Талисман-сити. Она не обращала на них внимания, как баобаб на птичек, присевших отдохнуть и почирикать на массивных ветвях. В устремленных вдаль глазах застыло отсутствующее выражение.

Скоро. Скоро. Очень скоро.

Элен неплохо начала игру, выбросив две шестерки.

Несколько минут мы играли молча. Я оглядел комнату и заметил, что Уинтерс поставил по человеку у каждой двери, и еще один оставался на улице под окнами. Сам лейтенант делал вид, что читает журнал.

— Ну, скоро это кончится, — сказала Элен, тряся кости.

— Ты будешь довольна?

— О Боже, конечно! Хотя из-за твоих дурацких таблеток я пропустила прием у Бесс Прингл.

— Бесс Прингл устраивает множество приемов.

— Я знаю, но мне хотелось попасть именно на этот.

Я забрал одну из ее фишек, она ругнулась и бросила кости, но ход не выпал.

— Питер, милый, кто это сделал? Скажи, я умираю от любопытства.

— Ты, дорогая.

Она бросила кости, выкинула четверку и забрала мою фишку. Лицо ее даже не дрогнуло.

— Какую гадость ты сказал, пусть даже только в шутку.

— Какую гадость ты сделала, пусть даже только в шутку. Я вполне мог бы пережить, что ты решила устранить отца и Руфуса, но это верх недружелюбия — пытаться отравить собственного жениха. Какая бессердечность!

Элен улыбнулась своей обычной ослепительной улыбкой.

— Тебе придется очень постараться, чтобы это доказать, мой ангел, — сказала она так тихо, чтобы слышал только я.

— А все уже доказано; весь день я занимался сбором доказательств.

— И?

Все мои фишки оставались в доме. Я начал выводить их на простор.

— Еще маленькой испорченной девчонкой ты была помолвлена с племянником Вербены. Но в последнюю минуту греховная страсть заставила тебя бежать с культуристом. Отец поймал вас и вернул тебя домой. Он аннулировал твой брак, и ты его возненавидела. Став достаточно взрослой, ты покинула дом навсегда.

— Это давно быльем поросло, — невозмутимо отмахнулась Элен.

— Да, история давняя, но дает мотив. Есть масса доказательств, что ты ненавидела отца и по другим причинам, но этой вполне хватит для начала. Примерно год назад он пытался поместить тебя в клинику. Когда ты отказалась, он срезал твое пособие и угрожал устроить над тобой опеку. Примерно месяц назад ты приезжала с ним поговорить. И как-то умудрилась узнать про их с Холлистером махинации. Первой мыслью, пришедшей тебе в голову, было шантажировать отца, чтобы тот давал больше денег. Вполне возможно, из него что-то удалось выжать… Это мы выясним, проверив твой банковский счет. Во всяком случае, ты знала о бумагах, в которых он все валил на Руфуса и выгораживал себя…

— Ну, это еще вопрос, — хмыкнула Элен.

— Верно, если бы речь шла о сложном мотиве. К счастью, в том, что случилось потом, нет никаких неясностей. Под влиянием минутного порыва ты ринулась в Вашингтон, полная самых отчаянных планов. Уверен, ты не собиралась убивать отца, однако разговоры о новой взрывчатке Помроя сделали свое дело. Шанс казался идеальным: отец убит, подозрение падает на Помроя, и дело сделано. Первая часть сработала прекрасно, но потом начались осложнения. Вербена Прюитт рассказала вам с матерью, что у Помроя идеальное алиби, что на момент убийства у него не было никаких мотивов. Так что приходилось срочно принимать меры. Руфус Холлистер казался лучшим козлом отпущения. Имея доступ к документам, которые все валили на него, ты могла направить подозрения на Руфуса… И вот здесь начались настоящие проблемы. Весь день я старался представить, как ты могла бы это сделать. Думаю, ты рада будешь узнать, что применила лучший метод из всех, что я сумел придумать. Хотя и он не помог.

— Думаю, мне не мешает выпить, — задумчиво сказала она, выбрасывая двойку и единицу.

— Позже. Ты мне подсунула хитрющую записку, хотя, будь я хоть чуть сообразительнее, должен был догадаться, кто ее автор. Ты навела мое внимание на Руфуса Холлистера, понимая, что я проглочу приманку и передам ее полиции. Ты завладела документами в библиотеке, оглушив полицейского в штатском и повторно заманив меня к себе.

— Я хочу виски, — сказала Элен.

— Ты норовишь испортить мне все торжество, — раздраженно бросил я.

— Ну что же, если эти россказни должны стать величайшим мигом твоего торжества…

— Помолчи. Вечером, перед тем как я получил письмо, ты прошла в кабинет и взяла том «Записок конгресса». В нем или ты, или отец в твоем присутствии прятал документы, которые могли снять с сенатора вину. Вот тогда-то ты и совершила ошибку: оставила том «Записок» в своей комнате. А я его заметил. И хотя я не сразу понял, в чем дело, но потом сообразил, что он мог попасть туда только из библиотеки твоего отца. Поскольку к политике ты не испытывала ни малейшего интереса, а все бумаги из кабинета изъяли, этот том должен был быть каким-то образом связан с бумагами Холлистера.

Она что-то буркнула, продолжая игру, хотя теперь бросала кости и передвигала фишки чисто машинально. Я продолжал делать то же самое.

— Итак, ты завладела бумагами и умело бросила подозрение на Руфуса еще до того, как про алиби Роджера стало известно мне или полиции. Думаю, что, если бы все так и осталось, ты могла бы выпутаться. Но ты потеряла голову. Дело против Помроя в любую минуту могло развалиться. Ты смогла навлечь подозрения на Руфуса, но считала, что этого недостаточно. Вместо того чтобы заставить меня идти по бумажному следу, ты послала бумаги следом за мной… Совершенно случайно именно бумажный след заставил меня двинуться в правильном направлении. И знаешь почему?

— Не знаю и знать не хочу.

— И все же я скажу. Твоя мать случайно произнесла при мне эту фразу спустя несколько минут после того, как я получил письмо. Я даже подумал, что написала его она. Позже, когда я абсолютно уверился, что она письма не писала, меня вдруг озарило: «бумажный след» — это старая детская игра, в которую она играла сама и которой научила дочь. Другими словами, это чисто семейное дело.

— О, ради Бога! — презрительно воскликнула Элен. — Не могу больше слушать эту чушь на пустой желудок. Принеси выпить, или я возьму сама.

— Еще не время. Просто я подумал, что тебе будет интересно, как мой изощренный ум смог пробиться через семантические ассоциации к правильным выводам.

Я замолчал, ожидая реакции, но она с презрительной миной продолжала игру.

— Дальше события развивались стремительно. Ты решила, что Холлистер должен покончить с собой и собралась толкнуть его на это, угрожая разоблачением. Но фокус не сработал. Ты позвонила ему в офис, когда я был там, и договорилась о встрече в полночь. Он пришел в ужас от того, что может попасть в руки полиции. А ты прихватила на свидание пистолет матери, из которого в детстве стреляла по мишеням на заднем дворе.

— Я думала, в ту ночь мы все были в клубе «Чеви-Чейз».

— Все, кроме тебя: с половины двенадцатого до половины первого ты была занята не мускулистым моряком, офицером, а убийством Руфуса Холлистера. Домой ты приехала на такси и проскользнула внутрь через неохраняемый боковой вход, о котором потом проболталась мне. Тебе пришлось подождать, пока не убрался взбешенный Ледбеттер; потом ты вошла, застрелила Руфуса из пистолета матери, наспех напечатала признание, покинула дом тем же путем, каким вошла, вновь поймала такси и присоединилась в клубе к Ленгдону. На все понадобился ровно час.

— Полный бред.

— Сегодня днем я посетил компанию таксомоторов, где после трех часов нелегких поисков тебя надежно опознали.

Ее дыхание участилось, подтверждая, что я наконец-то добился успеха.

— Вчера, когда я сообщил миссис Роудс, что знаю убийцу, ты слышала наш разговор из холла. И сразу же решила заняться мною, причем чем скорее, тем лучше.

— Докажи, что я была в холле.

— Тут несколько случайных совпадений: я слышал, как кто-то поднимался по лестнице, а через несколько минут пошел следом и ощутил аромат твоих духов.

Она рассмеялась.

— Нос Шерлока Холмса! Интересно будет слышать такое в суде.

— Там ты услышишь о совсем других вещах. Я просто пытаюсь показать, как я рассуждал. Тебе придется выслушать такое множество унылых доказательств, что я решил тебя подготовить, излагая эти небольшие изящные детали…

Она сказала, что́ я могу сделать с этими изящными деталями, и тут я выбросил два-два и снял с доски свои последние три фишки. Игра была окончена.

— Тебя, конечно, не казнят, чему я очень рад, хотя ты и пыталась меня убить. Запрут где-нибудь в частной клинике, где весь остаток жизни ты проведешь, скучая с рукоделием и изводя других больных.

— Что ты хочешь сказать? — ее губы сжались в тонкую линию, глаза расширились и опасно сверкали.

— Элен, стоит суду проконсультироваться с твоим психоаналитиком доктором Брейтбахом, как тебя признают недееспособной и приговорят к принудительному лечению до конца твоих дней.

— Сукин сын! — вскричала Элен Роудс, швыряя кости мне в лицо.

История принадлежала мне, и я постарался выжать из нее как можно больше.

Супруги Помрой вернулись в Талисман-сити, где жили спокойной и размеренной жизнью, производя орудия уничтожения.

Вербена Прюитт, которой скандал не коснулся, занялась поставкой женских голосов удачливому кандидату в президенты, за что была вознаграждена должностью руководителя управления рыболовства и персональным автомобилем с шофером.

Джонсону Ледбеттеру позволили занять место в сенате, хотя несколько дней все избегали сидеть рядом. Но время шло, и его соображения насчет экономических проблем страны теперь рассматриваются вполне всерьез. Он уже заседает в комитете по распределению государственных должностей. Племянник служит у него личным секретарем, племянница получает немалые деньги в сенатском офисе за те выдающиеся способности, которые продемонстрировала еще в Талисман-сити.

На суде, который, по счастью, не затянулся, миссис Роудс вела себя весьма достойно. Семейных тайн вытаскивать на публику не стали, и суд пришел к решению, что обвиняемая действительно невменяема. Элен пожизненно поместили в тихое заведение в Мэриленде, где ей могли бы обеспечить наилучший уход.

Я на суде не появлялся — мои свидетельские показания зачитал обвинитель. Хотя мне слава и не помешала бы, но показалось более разумным взвалить ее на крепкие плечи лейтенанта Уинтерса, фотографии которого неделю не сходили со страниц газет. Такая популярность быстро проходит, но сейчас он наслаждался минутой торжества.

Я же торжествовал, когда «Глоуб» покорила публику сенсационным материалом. Мы побили все газеты в городе; детальное описание загнанной в тупик убийцы продавалось великолепно. Хотя в другое время оно заставило бы Элен лопнуть со смеху.

В Нью-Йорк мы с Уолтером Ленгдоном возвращались одним поездом, и по дороге он мне прочитал свой черновой набросок статьи о политическом убийстве. Мне материал понравился, и я предложил сделать из него эпическую поэму. Он отнесся к совету не слишком разумно, но я говорил вполне серьезно: со времен Байрона у нас не было поэтов, способных на подобный подвиг.

Временами меня мучила совесть при мысли об Элен, запертой в психушке. Но это не моя вина. Я уже готов был бросить дело, если бы она не попыталась меня убить. Роль Лукреции Борджиа с Массачусетс-авеню завела ее слишком далеко. А ведь когда-то мы были влюблены друг в друга…

Две недели спустя, накануне сольного собачьего концерта, я встретил за кулисами миссис Голдмаунтин. Это была наша первая встреча после Вашингтона, после суда.

Она бросилась ко мне, ослепительно сверкая брильянтовой бабочкой в волосах и золотой пылью на веках.

— Я ужасно нервничаю, — созналась она, стиснув мои руки.

— Не вижу причин для тревоги, — успокоил я. — Все под контролем. Я всю неделю совещался с фирмой «Хей-Хо». В фойе установлены телекамеры, чтобы показывать знаменитостей. Журнал «Лук» прислал фотографов, представлены все агентства новостей, ничего непредвиденного случиться не может.

— Я тоже надеюсь. Последние две недели Гермиона репетировала, как сумасшедшая. О, мы не можем допустить провала.

Она нервно крутила меж пальцами черный шнурочек.

— Мы с Альмой Эддердейл специально просили присутствовать Маргарет Трумэн. Здесь множество людей из Вашингтона…

Фотографы, газетчики, сотрудники фирмы «Хей-Хо» толкались вокруг. Концерт стал большим событием. С того места за кулисами, где мы стояли, была видна сцена и часть зала; он был почти полон.

— Да, кстати, как вы умно решили дело с Элен Роудс! И кто бы мог подумать? Все говорят, что именно вы нашли разгадку.

— Мне просто повезло, — скромно сказал я.

— Уверена, здесь больше, чем простое везение. Знаете, вчера я ездила в Мэриленд с ней повидаться.

— С кем? С Элен?

— Конечно. Я всегда ее очень любила. Я думала, поеду и утешу ее… Несчастная девочка.

— И что она сделала?

— Что сделала? Она меня облаяла и делала вид, что она — собака!

«Ах, Элен, Элен, — подумал я. — Как бы там ни было, конец стал не таким печальным. Жаль только молодых врачей».

Но в это время мимо нас провели Гермиону, чей черный бархатный бант украшали крупные жемчужины. Миссис Голдмаунтин ободряюще потрепала ее за ухом.

Когда пудель появился на сцене со своим аккомпаниатором, раздались аплодисменты.

Мгновение спустя раздались аккорды знаменитой арии из «Нормы», и голос Гермионы, неземной и громкий, поплыл в воздухе.

Ее последующие потрясающие успехи в девяти фильмах широко известны; после девятого она потеряла голос и была вынуждена молча появляться на экранах, пока не отдала концы. Ее дебют в зале мэрии послужил успеху рекламной кампании, хотя отзывы в прессе были весьма различны. Вирджил Томсон из «Геральд Трибюн» выразил общую точку зрения, сказав, что ее голос был небольшим и недостаточно тренированным; тем не менее он считал, что она прекрасно держалась на сцене. Особенно впечатляли ее выходы и поклоны под занавес.